kirill_nav_1

Category:

Моя философия. Трансцендентальный тринитарный реализм. - 25

Моя философия. Трансцендентальный тринитарный реализм: (1), (2), (3), (4), (5), (6), (7), (8), (9), (10), (11), (12), (13), (14), (15), (16), (17), (18), (19), (20), (21), (22), (23), (24)

Таким образом, уже Аристотель — через свою категорию «место» — наметил решение проблемы описания движения, которая позднее была окончательно решена только с появлением дифференциального исчисления. «Место» у Аристотеля — это уже не точка в пространстве, существующая совершенно независимо от других точек, а «точка с окрестностью», существование которой зависит от ближайших точек. Так же и «мгновение времени» не существует отдельно от ближайших мгновений как некая отдельная «точка», а есть уже «точка с окрестностью». 

Но «точка с окрестностью» — это уже не «точка». Это уже некая величина. То есть нечто дискретное. Поэтому, парадоксальным образом, представление о непрерывности пространства и времени может быть определено нашим разумом только через представление о дискретной величине, а дискретная величина получает свое определение через представление о непрерывности.

Но все это, конечно, верно не только относительно пространства и времени — похожие проблемы возникают в нашем разуме при попытке помыслить любую бесконечность — актуальную или потенциальную. Ведь и наиболее фундаментальные математические представления нашего разума — число, величина, количество — также основаны на представлении о непрерывном и дискретном, которые друг друга дополняют и взаимно определяют. И отсюда могут вытекать логические или математические «парадоксы» или, говоря языком Канта, «антиномии нашего разума». 

Кант возникновение некоторых подобных «антиномий» нашего разума объяснял тем, что наш разум вторгается в область, где ему делать нечего, выходя за пределы опыта. Но, очевидно, проблема здесь гораздо глубже — ведь и в теории множеств, которая не имеет никакого отношения к эмпирическому опыту и строится исключительно на логико-математических представлениях нашего разума, также возникают такие парадоксы. Главный «парадокс» и главная проблема здесь состоит в том, что математическое представление о «множестве» — то есть единстве многого — уже само по себе довольно проблематично. Если нечто едино — то оно уже не может быть множественным. Именно поэтому Парменид и элеаты отвергали движение и утверждали, что бытие всегда одно, неделимо, неизменно и т.д. И именно поэтому позднее неоплатоники над своим Единым надстроили еще одно Супер-Единое, которое уже не имеет ко множественному никакого отношения.

Однако наш действительный мир — это именно «единство многого», единство всего сущего, причастному одному бытию. И всякая единичная вещь — это также «единство многого». И поэтому наш действительный мир проблематичен в самих своих основах — само существование вещей и действительного мира есть проблема, проблема единства множественности. И все существование вещей в действительном мире и самого действительного мира в целом есть постоянное решение и разрешение этой проблемы.

При этом если единство нашему миру задает само бытие, то множественность, очевидно, задается материей, так что всякую материальную вещь можно рассматривать как «единство множественности». То есть эта проблема — и вытекающие из нее «парадоксы» — обусловлены самой метафизикой нашего мира. И в нашем разуме мы обнаруживаем такие же «парадоксы», так как задача нашего разума и мышления состоит в том же самом — подвести многое под свое единство. Это, конечно, еще ни в коем случае не означает «тождественность» нашего разума бытию — это лишь говорит о некоем подобии онтологической структуры нашего разума онтологической структуре мира в целом, а деятельности нашего разума — тому, как существует действительный мир. Но только благодаря этому подобию нашего разума онтологической структуре действительного мира вещей — как «единства многого» — мы можем познавать вещи и действительный мир вещей, которые также есть «единство многого».

Если же говорить, собственно, о проблеме пространства и времени, то здесь важно, во-первых, четко понимать, что структура нашего разума и мышления не тождественна структуре объективного мира (она ей лишь подобна), и что поэтому математические и геометрические представления и построения нашего разума вовсе не тождественны объективной реальности — в том числе это касается и пространства-времени. А во-вторых, важно понимать, что физическое пространство-время есть особого рода реальность, в которой формы нашего разума (геометрические и математические) соединены с объективным содержанием, и это объективное содержание уже задается самим объективным миром. То есть какой-то «формой материи». Как возникает эта реальность физического пространства в нашем опыте и что она из себя представляет — этот вопрос я подробнее рассматриваю далее, в этой же части изложения своей философии я постарался дать ответ на второй вопрос — то есть на вопрос о том, что есть та «форма материи», которая задает объективные физические свойства физического пространства-времени. 

После Аристотеля долгое время было «совсем все глухо». В античной философии доминирующее положение занял неоплатонизм, но эта «отрыжка платонизма» скорее была уже не философией, а систематизированной языческой теософией. И понятно, что из неоплатонизма предметное рациональное мышление — аристотелевского типа — развиться уже не могло, и неоплатонизм лишь породил на протяжении нескольких веков множество гностических сект, оккультных учений и множество христианских ересей (одним из проявлений которых стала теософия Соловьева, отравившая своим тлетворным и нездоровым духом гностического платонизма и всю «русскую философию» еще при ее зарождении).

Когда же европейские варвары приспособили философию Аристотеля для нужд своего еретического католицизма, то они более предавались спорам о том, есть ли в трансцендентном Боге отдельные формы для ослиного хвоста и собачьего хера, а также о том, существуют ли «универсалии» и «акциденции» как-то отдельно от вещей или только в вещах. Несомненно, эти споры позволили европейским варварам «отточить» свои варварские умы, сделав их невероятно изощренными, изобретательными и коварными, но для философии и науки все эти споры схоластов в целом были довольно бесплодными.  

И только Галилей сделал следующий шаг, спустя 18 веков со времени жизни Аристотеля. Точнее сказать, даже два шага: Галилей эмпирическим путем открыл «закон свободного падения» и ввел представление об инерциальных системах отсчета. И, собственно, с этого и началась современная физика. И об этих двух шагах, сделанных Галилеем, следует сказать пару слов. 

Открытие Галилеем «закона свободного падения» имеет двойную значимость — чисто научную и, так сказать, мировоззренческую. Что касается научной стороны дела, то здесь все понятно — вопреки расхожему представлению, что тела падают с высоты тем быстрее, чем они тяжелее, Галилей эмпирическим путем — кидая вниз с Пизанской башни шарики разной массы — установил, что все они падают одинаково, с одинаковой скоростью и ускорением и достигают земли за одно и то же время. И тем самым Галилей создал базу для открытия впоследствии Ньютоном своего «закона всемирного тяготения». 

Таким образом, Галилей показал, что наши знания о природе не могут быть выведены из нашего разума чисто рациональным способом, то есть показал важность научного эксперимента для подтверждения или опровержения каких-то научных взглядов. Для нас же, в рамках рассматриваемого нами вопроса, здесь важно то, что физическое пространство-время имеют свои объективные свойства, которые также не могут быть выведены чисто логически и математически — из наших представлений о геометрическом пространстве (как, например, выводится теорема Пифагора). В геометрическом (математическом) пространстве точки или фигуры могут двигаться как угодно — так, как их направит наш ум. А вот в физическом пространстве все тела ведут себя одинаковым и совершенно определенным образом — то есть все они падают с высоты с одним ускорением, независимо от массы.

Это вроде бы и так очевидно, но я сделал это замечание для того, чтобы показать, почему учение Канта о пространстве и времени является ошибочным. У Канта пространство и время — это только априорные формы нашего разума, посредством которых наш разум организует «материю ощущений» в картинку эмпирического опыта. То есть если за ощущениями у Канта все же стоит объективная реальность (вещь-в-себе), то за пространством и временем у него никакой объективности реальности нет — это только формы нашего сознания, те же самые, которые мы находим в нашем разуме в форме геометрии и математики, и которые только призваны организовать все наши ощущения (зрительные, слуховые и прочие) в единую целостную картинку эмпирического опыта — как картинку в пространстве-времени.

Однако «закон свободного падения» — это одно из доказательств того, что физическое (эмпирическое) пространство и время, вопреки утверждениям Канта, вовсе не есть только формы нашего сознания, и что они существуют и объективно, как объективная физическая реальность. Это не кажется столь уж очевидным, ведь — в отличие от материальных вещей, относительно которых у нас, если мы не ударяемся в солипсизм, нет сомнений, что именно они, вещи, и стоят за нашими восприятиями — относительно пространства и времени у нас такой уверенности уже быть не может. Пространство есть нечто невидимое, какая-то «пустота» между вещами, которая сама по себе не проявляет себя как нечто материальное. А время и вовсе представляется нам чем-то непонятным, что мы обнаруживаем и мыслим только при движении вещей. И поэтому учение Канта о пространстве и времени выглядит по-своему очень убедительно.

Но «закон свободного падения» в действительности и есть одно из опровержений этого взгляда Канта на природу пространства и времени. Ведь при падении тел на землю нет ничего, кроме тел, поверхности земли и пространства. И если тела различной массой падают на землю одинаково — это означает, что само пространство проявляет себя как часть материального мира, то есть что за пространством и временем скрывается какая-то материальная реальность, материальная природа, которая и обнаруживает себя при падении тел на землю. И нам нужно лишь понять, что именно, какая материальная реальность, скрывается за физическим пространством-времени, что именно себя проявляет как то пространство, в котором движутся и падают материальные тела.

В этом состоит научная и философская значимость «закона свободного падения», открытого Галилеем. Что же касается мировоззренческой значимости этого закона, то состоит она в том, что этот закон опровергал мнение, которого придерживался Аристотель: Аристотель полагал, что чем тяжелее тело, тем быстрее оно падает на землю. Возможно, Аристотель пришел к такому мнению также эмпирическим путем: ведь медный шарик падает на землю быстрее, чем перышко, а ветка дерева — быстрее, чем лист (то есть Аристотель не учел сопротивление воздуха). Да и в целом нам кажется, что более тяжелые вещи — поскольку они тяжелее — и падать должны быстрее. 

Галилей это опроверг. А вкупе с гелиоцентризмом Коперника это уже заставило европейских варваров призадуматься о том, что Аристотель, возможно, все же в чем-то ошибался. И, возможно, не только в своей физике, но и в своей метафизике. И это сыграло огромную роль в дальнейшем развитии науки, так как авторитет учения Аристотеля — усилиями католицизма — среди европейских варваров был огромным, вполне сопоставимым с авторитетом основных догм католицизма. Но католическая церковь уже настолько тесно связала свое учение с учением Аристотеля, и проповедовала его так долго, что сомнения в правильности философии Аристотеля могли поколебать авторитет самого католицизма. И именно по этой причине, кстати, католики так упорно боролись с гелиоцентризмом Коперника и со всем, что ставило под сомнение авторитет учения Аристотеля. Ведь католики — их схоласты — несколько веков представляли себя европейским варварам не только проповедниками религиозной истины Христа, но и «мудрыми учеными», которые могли дать ответы на все вопросы, выходящие за рамки, собственно, христианского вероучения, с помощью философии Аристотеля. 

А потому и критический взгляд на учение Аристотеля в данных условиях был очень полезным. Так как он позволил науке не только выбраться из-под толстых задниц католических епископов и схоластов, но и саму науку избавить от догматизма и двигать ее дальше. Это нисколько не умаляет значение Аристотеля и его философии — Аристотель на века вперед заложил фундамент для всей науки и всей интеллектуальной культуры человечества, создал сам тип предметного рационального мышления. И без него никакой современной науки просто не было бы — ведь тот же Галилей (как и весь класс образованных людей в Европе) был, конечно, воспитан на схоластике, и по сути еще оставался схоластом. И в том, что католики превратили философию Аристотеля в догматическое учение, в часть своей католической доктрины, нет вины самого Аристотеля. Но философию Аристотеля следует рассматривать именно как философию, в которой есть ошибки — и не только в физике, но и в метафизике.  

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic