kirill_nav_1

Category:

Что есть познание объективной реальности? - 15

Все в мире так! Таким образом, Гегель обозначил проблему познания, и теперь он жаждет некоего «абсолютного знания» о вещах — то есть о том, как они существуют сами-по-себе. Но как это возможно? Кант — который был настоящим философом (и философом величайшим после Аристотеля) — честно признал, что если вещь-в-себе существует принципиально вне нашего сознания, то мы ничего не можем сказать о том, что она такое (на самом деле — можем, почему — это я объясню далее). А Гегель был обычным немецким приват-доцентом от философии, не слишком глубокого ума, который жаждал получить кафедру философии в Берлинском университете и стать главным «официальным философом» всей Пруссии и Германии. И для этого он был готов пойти на любые философские трюки и жульничество — в духе западных схоластов. Вся «философия» Гегеля — это и есть один такой грандиозный философский трюк. И теперь мы рассмотрим, в чем суть этого трюка, который провернул Гегель, чтобы вытащить из своей головы этого своего чудовищного призрака Абсолютной Идеи.

Проблема здесь, в сущности, все та же: наше сознание принципиально не может выйти за свои пределы, но при этом мы каким-то образом познаем то, что находится за пределами нашего сознания (то есть вещь-в-себе, если говорить в терминах Канта, или объективную материальную реальность, если говорить в моих терминах). Мы — как сознание — никогда напрямую не соприкасаемся с этой объективной реальностью — мы делаем это только посредством нашего тела и органов чувств. Отсюда возникает тот «парадокс», на котором сраные бриташки и жиды и пытаются уже несколько столетий протащить в философию свой солипсизм: все наше сознание и разум «заточены» на постоянное познание объективной реальности, но при этом сам факт существования этой объективной реальности — если рассматривать его с философской точки зрения — оказывается проблематичным. То есть мы — всем нашим сознанием, разумом и всем существом — каким-то образом знаем, что эта объективная реальность существует, но, поскольку наше сознание никогда напрямую не имеет с ней дело, существование этой объективной реальности, с философской точки зрения, предстает чем-то вроде только «веры» или «гипотезы» (от которых лукавые сраные бриташки и жиды предлагают философии отказаться). 

Так вот, Гегель для создания своей шарлатанской (и абсолютно пустой и бессмысленной) философии также воспользовался этим затруднением. Но если сраные бриташки и жиды, продвигая свой солипсизм, предлагают философии вообще отказаться от признания факта существования объективной реальности, то Гегель поступил несколько хитрее. Сначала, первым ходом, он попытался «доказать», что представление о существовании объективной реальности есть лишь результат деятельности самого нашего сознания — и тут уже, естественно, появляется эта его идиотская «диалектика». Причем, надо заметить, в этом ходе не было чего-то нового — ранее примерно тот же трюк уже проделал другой «великий немецкий философ», Фихте. И, таким образом, вещь-в-себе становится результатом деятельности нашего сознания и «моментом» самого этого сознания. А вторым ходом Гегель объявляет, что эта деятельность нашего сознания есть лишь движение вслед за движением некоей объективно существующей идеальной мыслимой реальности — Абсолютной Идеи. И тру-ля-ля! И после этого Гегель уже мог с умным и загадочным видом выуживать из своего черепа любые глупости и любой бред, и представлять их «великой философской истиной» и познанием «абсолютной сущности» вещей и всего мира — подобно тому, как фокусник достает из шляпы кроликов. И уже мог претендовать на философскую кафедру в Берлинской университете.

Суть всего этого фокуса изложена Гегелем все там же — в «Введении» к «Науке об опыте сознания» в его «Феноменологии духа». Порассуждав в этой главе немного о том, что есть познание, Гегель переходит к «сути дела». Для начала, конечно, напустив немного таинственного тумана — дабы подготовить впечатлительные умы к акту извлечения кролика из шляпы:

Но столь же необходимо, как и последовательность поступательного движения, знанию ставится цель; она – там, где знанию нет необходимости выходить за пределы самого себя, где оно находит само себя и где понятие соответствует предмету, а предмет – понятию. Поступательное движение к этой цели посему также безостановочно, и ни на какой более ранней стадии нельзя найти удовлетворения. То, что остается в рамках естественной жизни, не в состоянии посредством самого себя выйти за пределы своего непосредственного наличного бытия; но оно изгоняется за эти пределы чем-то иным, и это исторжение (Hinausgerissenwerden) есть его смерть. Но сознание для себя самого есть понятие себя, и благодаря этому оно непосредственно есть выход за пределы ограниченного и, поскольку это ограниченное принадлежит ему, то и за пределы самого себя; пределами единичного для него в то же время установлено потустороннее, хотя бы только – как в пространственном созерцании – рядом с ограниченным.

Чувствуете, к чему Гегель клонит? Если попытаться вникнуть в весь этот напыщенный и внешне таинственный бред, то Гегель нам уже как бы намекает, что «ограничение сознания» принадлежит самому сознанию, а стало быть, нам нужно лишь снять с сознания это ограничение, и тогда наше сознание выйдет за пределы наложенных им самим на себя ограничений. И тогда мы устремимся в высь и в глубь — в тайны духа и в глубины «мышления» больной головы Гегеля. И далее Гегель показывает, как совершается сей великий «подвиг духа» — то есть как нужно правильно сойти с ума, чтобы поверить в философию Гегеля.

Напустив немного тумана, далее Гегель — «для пущей убедительности» — пишет о критерии истинности знания. Гегель ведь хочет представить свою «философию» как «науку» — «Науку Логики», науку познания Абсолютной Идеи и «абсолютных сущностей» вещей. А во всякой науке есть свои критерии истинности знания.

Но и здесь мы сталкиваемся все с той же проблемой. В самом деле, а откуда мы можем взять критерии «истинности нашего знания»? Только из нашего же собственного сознания и разума! В математике или геометрии эти критерии исходят из имманентных законов разума, а во всем остальном главным критерием истинности наших рациональных представлений об объективной реальности (мнений, теорий, гипотез) служит эмпирический опыт. Но поскольку эмпирический опыт уже также есть реальность нашего сознания, то критерий «истинности знания» превращается в довольно сложную проблему — проблему философскую и проблему методологии науки. Так, даже проблема правильной постановки опытов и их верификации — довольно сложная проблема (над которой, в частности, в свое время много поработали позитивисты).

Гегель расправляется с этой проблемой так же легко, как и со всеми прочими:

«Подобно тому как мы только что предварительно и в общих чертах говорили о способе и необходимости поступательного движения, быть может, полезно кое-что заметить еще относительно метода выполнения. Это изложение, представленное как отношение науки к являющемуся знанию и как исследование и проверка реальности познавания, не может, по-видимому, обойтись без какой-либо предпосылки, которая полагается в основу в качестве критерия. Ибо проверка состоит в приложении некоторого принятого критерия, а в получающемся равенстве или неравенстве с ним того, что проверяется, состоит решение вопроса, правильно ли оно или неправильно; и критерий вообще, а так же и наука, если бы она была критерием, при этом принимается за сущность или за в-себе[-бытие]. Но здесь, где наука впервые выступает на сцену, ни у нее самой, ни у чего бы то ни было, нет основания считаться сущностью или в-себе [-бытием], а без этого проверка, по-видимому, не может иметь места.

Это противоречие и его устранение обнаружится определеннее, если мы припомним прежде всего абстрактные определения знания и истины в том виде, в каком они выступают в сознании. А именно, сознание отличает от себя нечто, с чем оно в то же время соотносится; или, как выражаются, оно есть нечто для сознания; и определенная сторона этого соотношения или бытия "нечто" (von Etwas) для некоторого сознания есть знание. Но от этого бытия для чего-то иного мы отличаем в-себе-бытие. То, что соотнесено с знанием, в свою очередь отличается от знания и устанавливается как обладающее бытием также и вне этого соотношения; эта сторона этого "в-себе" называется истиной. Как собственно обстоит дело с этими определениями, мы здесь рассматривать не будем, ибо поскольку наш предмет – являющееся знание, то и его определения принимаются прежде всего так, как они непосредственно даны, и из того, как они были постигнуты, явствует, что они даны.

Если же мы исследуем истину знания, то мы, по-видимому, исследуем, что есть оно в себе. Но в этом исследовании оно есть наш предмет, оно есть для нас; и то, что оказалось бы его "в-себе", было бы, таким образом, скорее его бытием для нас. То, что мы утверждали бы в качестве его сущности, было бы скорее не его истиной, а только нашим знанием о нем. Сущность или критерий исходили бы от нас, и то, что следовало бы сравнивать с этим критерием и о чем, в итоге этого сравнения, должно было бы воспоследовать решение, не обязательно должно было бы признать его.

Но природа предмета, который мы исследуем, избавляет [нас] от этого разделения или этой видимости разделения и предпосылки. Сознание в себе самом дает свой критерий, и тем самым исследование будет сравнением сознания с самим собою; ибо различение, которое только что было сделано, исходит из него. В сознании одно есть для некоторого иного, или: ему вообще присуща определенность момента знания; в то же время это иное дано не только для него, но также и вне этого отношения, или в себе; это момент истины. Следовательно, в том, что сознание внутри себя признает в качестве в-себе[-бытия] или в качестве истинного, мы получаем критерий, который оно само устанавливает для определения по нему своего знания. Если мы назовем знание понятием, а сущность или истинное – сущим или предметом, то проверка состоит в выяснении того, соответствует ли понятие предмету. Если же мы назовем сущность или в-себе[-бытие] предмета понятием и будем, напротив, понимать под предметом понятие как предмет, то есть так, как он есть для некоторого иного, то проверка состоит в выяснении того, соответствует ли предмет своему понятию. Очевидно, что то и другое – одно и то же. Главное, однако, в том, – и это надо помнить на протяжении всего исследования, – что оба эти момента, понятие и предмет, бытие для иного и бытие в себе самом, входят в само исследуемое нами знание и, следовательно, нам нет необходимости прибегать к критерию и применять при исследовании наши выдумки и мысли; отбрасывая их, мы достигаем того, что рассматриваем суть дела так, как она есть в себе самой и для себя самой» (конец цитаты).

Таким образом, Гегель — ловким движением руки — сначала превращает вещь-в-себе (в-себе-бытие) в знание об этом в-себе-бытии, а поскольку все наши знания, очевидно, принадлежат нашему сознанию, то и это в-себе-бытие — как истина знания и как критерий истинности знания — вдруг оказывается в нашем же сознании. То есть никакого в-себе-бытия за пределами нашего сознания больше нет. Теперь все — и то, что мы познаем, и наше знание, и критерии истинности нашего знания — все оказывается в нашем сознании, как различные его «моменты», возникающие в ходе «движения» этого сознания. И далее Гегелю остается лишь еще немного «поколдовать» в этом направлении — и вскоре он сможет всех убедить, что «в действительности» любое познание есть лишь движение нашего собственного сознания:  

«Но какое-либо добавление с нашей стороны излишне не только в том отношении, что понятие и предмет, критерий и то, что подлежит проверке, находятся в самом сознании, но мы избавляемся также от труда сравнивать то и другое и осуществлять проверку в собственном смысле слова, так что и в этом отношении нам остается лишь простое наблюдение, поскольку сознание проверяет само себя. Ибо сознание есть, с одной стороны, осознание предмета, а с другой стороны, осознание самого себя: сознание того, что для него есть истинное, и сознание своего знания об этом. Так как оба суть для одного и того же [сознания], то оно само есть их сравнение; для одного и того же [сознания] выясняется, соответствует ли его знание о предмете последнему или не соответствует. Правда, предмет кажется одному и тому же [сознанию] лишь таким, каким оно его знает; кажется, будто оно не может узнать, каков он есть не для одного и того же[сознания], а в себе, и, следовательно, будто оно не может проверить на нем и свое знание. Однако именно в том, что сознание вообще знает о предмете, уже имеется налицо различие, состоящее в том, что для него (ihm) нечто есть в-себе[-бытие], а некоторый другой момент есть знание или бытие предмета для (fur) сознания. На этом различении, которое имеется налицо, основывается проверка. Если в этом сравнении одно не соответствует другому, то, по-видимому, сознание должно изменить свое знание, дабы оно согласовалось с предметом; но с изменением знания для него фактически изменяется и сам предмет, так как наличное знание по существу было знанием о предмете; вместе с знанием и предмет становится иным, ибо он по существу принадлежал этому знанию. Тем самым для сознания выясняется, что то, что прежде было дано ему как в-себе[-бытие], не есть в себе или что оно было в себе только для него. Так как, следовательно, сознание в отношении своего предмета находит свое знание не соответствующим ему, то не остается неизменным и сам предмет; иначе говоря, изменяется критерий проверки, раз то, для чего он предназначался быть критерием, не выдерживает проверки; и проверка есть проверка не только знания, но и своего критерия» (конец цитаты). 

Ну, и все. В-себе-бытие — оно в-себе-бытие только для сознания. А значит, уверяет нас Гегель, в-себе-бытие есть только «момент» самого сознания. А значит? А значит, никакого в-себе-бытия без сознания не существует, и поэтому если мы говорим об опыте — как критерии истинности знания, то в действительности мы говорим лишь о сравнении двух разных «моментов» сознания. О чем Гегель и сообщает нам далее прямым текстом:  

«Это диалектическое движение, совершаемое сознанием в самом себе как в отношении своего знания, так и в отношении своего предмета – поскольку для него возникает из этого новый истинный предмет, есть, собственно говоря, то, что называется опытом. В этом отношении в только что упомянутом процессе следует еще резче подчеркнуть один момент, выявляющий нечто новое о научной стороне дальнейшего изложения. Сознание знает нечто, этот предмет есть сущность или в-себе [-бытие]; но он и для сознания в-себе[-бытие]; тем самым выступает двусмысленность этого истинного. Мы видим, что у сознания теперь два предмета: один-первое "в себе", второй – бытие этого "в себе" для сознания. Второй предмет кажется прежде всего только рефлексией сознания в самого себя, процессом представления – не некоторого предмета, а только знания сознания о том первом предмете. Однако, как уже было указано, для сознания при этом изменяется первый предмет: он перестает быть в-себе [-бытием] и становится для него таким, который составляет в-себе[-бытие] только для него; но тем самым это есть тогда бытие этого "в себе" для сознания, истинное, а это значит, что оно есть сущность или предмет сознания. Этот новый предмет заключает в себе ничтожность первого, он есть приобретенный опыт относительно него».

Вот и весь фокус. Гегель уже засунул руку в шляпу, и из шляпы уже показались уши кролика, и далее извлечь из шляпы всего остального «кролика» гегелевской философии, уже не составило большого труда. Гегелю, конечно, еще нужно объяснить, что такое чувственный (эмпирический) опыт (и он это делает далее), но Гегель уже нащупал свой «метод» — метод, на котором можно выстроить весь грандиозный иллюзион гегелевской философии. Остается только в какой-то момент объявить, что наше сознание движется не просто как наше сознание, а как момент Абсолютной Идеи, состряпать «законы логики» движения этой Абсолютной Идеи — и на свет явилась грандиозная философия. Так что всякая реальность и весь мир в итоге свелись даже не к движению сознания, а к движению понятий! Никогда прежде философия не доходила до такого безумия и откровенного надувательства. Но Гегель смог. Гегель смог создать нечто невероятное — абсолютно пустую и бессмысленную схоластическую философию, которую приняли многие европейские умы.

О чем это говорит? Только о том, что проблемы философии действительно сложны. И о том, как легко здесь можно запудрить мозги.     

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic