kirill_nav_1

Category:

О природе московского самодержавия - 24

Таким образом, Российская Империя в начале 20 века оказалась в глубочайшем кризисе. И в первую очередь, конечно — кризисе государственно-политическом, то есть кризисе государственности и государственного строя. С одной стороны, самодержавие превращалось в главный предмет раздражения и ненависти значительной части общества, и главной целью революции было именно «свержение самодержавия» — так что именно самодержавие, как государственно-политический строй, становилось катализатором многих негативных и разрушительных процессов в обществе, в стране, в культуре. А с другой — именно самодержавие и было, собственно, этим самым государственным строем, а потому «свержение самодержавия» неизбежно вело к обвалу всего государства и государственной системы и к распаду всего общества и страны (что и произошло после февраля 1917 года).

И причин такой ситуации было две. Первая причина состояла в том, что московское самодержавие — выстроенное по византийской модели — в сущности, было основано на византийской религиозно-политической утопии. А если у вас весь государственный строй выстроен на утопии, — пусть даже внешне кажущейся очень прекрасной и возвышенной, — то рано или поздно этот утопический характер государства даст о себе знать, и в какой-то момент это приведет, в лучшем случае, к серьезному кризису, а в худшем случае — к катастрофе. Московское самодержавие было утопией, и оно и ранее создавало для страны и государства множество рисков и проблем — в том числе из-за вот этого острейшего конфликта между самодержавием и аристократией, который сопровождал «московское государство» на протяжении всей его истории. 

И однажды, в 17 веке, как мы знаем, это уже чуть не привело к гибели всего государства. Но если у вас, извините, аристократия на ровном месте создает глубочайший кризис всего государства, который чуть не закончился его гибелью — то это ведь и есть свидетельство того, что такой государственный строй основан на утопии. Что это было, «глупость или измена?» Чем можно объяснить, что московская аристократия — то есть тот высший управленческий слой, который и осуществлял в «московском государстве» основные управленческие и военные функции — не просто пошла на прямую измену, решив посадить на московский престол польского самозванца, но в итоге чуть не угробила все государство? Но эта измена и эта глупость московской аристократии вытекали из логики политической борьбы в «московском государстве» между самодержавием и аристократией. То есть причина здесь была не столько в глупости или каких-то личных недостатках монархов, и даже не столько в какой-то особой глупости и злобе московского боярства — глупость и измены московского боярства вытекали из природы всего этого московского государственного строя.

Но и в дальнейшем самодержавный строй «московского государства» — основанный на византийской утопии — создавал для всей России и для русского народа огромные проблемы. Но если ранее эти проблемы и кризисы, вытекавшие из природы московского государственного строя, все же худо-бедно удавалось решать (в значительной степени — благодаря силе, уму, таланту и энергии русского народа), то в начале 20 века эта утопическая природа московского самодержавия вылилась в серьезнейший и уже, казалось бы, непреодолимый кризис — кризис государственный, социальный, национальный, культурный и цивилизационный.

И в этом состояла вторая причина этого кризиса — в начале 20 века мир и Россия стали несоизмеримо более сложными, чем в 16 веке или даже еще в середине 19 века. И утопическая природа московского самодержавия уже входила в чудовищное противоречие с реалиями. Надо заметить, что кризис «монархической государственности» тогда был свойственен не только для Российской Империи — он был повсеместным. Просто в Европе он начался раньше, а в России — поскольку монархическая государственность в ней была реализована наиболее последовательно — этот кризис принял наиболее глубокий и всеобщий характер. Но монархии шатались повсеместно, особенно после Французской революции, а в 20 веке кризис монархической государственности возник не только в европейских христианских монархиях, но также и в Турции (Османской Империи), и даже в Китае.

Монархические государства, основанные на христианской религии, возникшие в Европе и в России после гибели Римской и Византийской Империи, долгое время вполне отвечали вызовам временем и даже казались неким продолжением римско-византийской государственной традиции. Но в 19 и начале 20 века — с появлением промышленности и массового общества, массовой армии и массовой культуры — монархическая государственность уже никак не могла отвечать вызовам времени. Это был совершенно естественный исторический процесс. А Российская Империя — с ее самодержавным монархическим строем и со всем этим ее византийско-православным антуражем — и вовсе смотрелась как пережиток Средневековья. И этот кризис всего государственного строя России и порождал множество других проблем, решить которые в рамках этого государственного строя было уже невозможно.

Можно ли было избежать катастрофу 1917 года и обвала России в дикость и ад большевизма, когда власть в стране захватила наиболее радикальная революционная марксистская секта большевицких подонков и жидов во главе с ублюдком Ульяновым и с их утопией коммунизма? Думаю, что можно. Но, конечно, при условии, что Россия довела бы войну до победного конца (к чему она в 1917 году была очень близка). Но вот этот государственный переворот февраля 1917 года, который устроила московская аристократия и подконтрольное ей «русское образованное общество», конечно, уже неизбежно привел к катастрофе. Так что даже Николай Второй — который, наверное, все же не питал особых иллюзий по поводу всей этой московской сволочи — похоже, не ожидал, что эта сволочь дойдет до такого дна подлости и низости и пойдет на прямую государственную и национальную измену во время тяжелейшей войны. И для него, похоже, этот «удар в спину» со стороны московской аристократии все же оказался полной неожиданностью. 

Сам Государь Николай Второй был человеком честнейшим и в высшей степени порядочным (возможно, даже слишком порядочным), который всю свою жизнь верно служил России, и он никак не мог представить, что московская аристократия — включая его ближайшее окружение — дойдет до такого дна. Большевики и жиды — эти да, эта отпетая бесноватая сволочь была готова пойти на любую низость и подлость и на любое предательство России, вплоть до прямого сотрудничества со спецслужбами враждебных государств (что они не только не скрывали, а прямо декларировали в своих партийных программах). Но что на такую чудовищную измену пойдет московская аристократия — считавшая себя «цветом нации и страны» и носительницей государственных и культурных традиций всей России — этого ожидать было сложно. Тем более, что эта измена и для самой этой московской сволочи в итоге неизбежно обернулась катастрофой — то есть здесь мы находим все то же сочетание какой-то чудовищной глупости со столь же чудовищной изменой, которое было столь свойственно московской аристократии издавна и которое уже однажды проявилось столь ярко и открыто в начале 17 века. 

Но если бы все же Россия довела войну до победного конца (получив при этом все полагающиеся пряники), несомненно, этот государственный кризис и все прочие проблемы вполне можно было разрешить. Как?

"Ой, блин! Это чо это мы наделали, а?" Князь Львов (фото 1919 года) - один из активных участников государственного переворота и национальной измены февраля 1917 года, первый глава Временного правительства.
"Ой, блин! Это чо это мы наделали, а?" Князь Львов (фото 1919 года) - один из активных участников государственного переворота и национальной измены февраля 1917 года, первый глава Временного правительства.

В первую очередь, для этого, конечно, требовалось провести серьезнейшие реформы всего государственного-политического строя. То есть, как ни крути, а пойти на постепенную трансформацию самодержавия в конституционную монархию. Все прочие проблемы — «аграрный вопрос», «рабочий вопрос», «польский вопрос» или «еврейский вопрос» — были вполне решаемы. Просто здесь нужно понимать, что все эти вопросы (как и многие другие) принимали в России столь острый характер именно по причине государственным и политическим — то есть только потому, что московская аристократия и инспирированная ею революция пытались использовать все эти вопросы в своих политических целях, в своей борьбе с самодержавием. А для этого они любую проблему пытались довести до крайности и по возможности ее политизировать и революционизировать.

Ну, скажем, что касается «рабочего вопроса», то в России он вовсе не был сложнее и острее, чем в других странах Европы. Положение рабочих в России было вполне достойным, их заработки и условия труда постоянно улучшались, а рабочее законодательство в России было, пожалуй, самым совершенным в Европе. А институт фабричных инспекторов — призванных наблюдать со стороны государства за соблюдением прав рабочих, техники безопасности и прочим — состоял из очень квалифицированных и добросовестных чиновников.

Проблему здесь создавали социал-демократы и марксисты, которые пытались использовать рабочее движение в своих политических целях — то есть для подрыва промышленности и государственной системы в странах Европы. Именно для этих целей британские спецслужбы в свое время и создали марксизм и — через Коминтерн — пытались подчинить себе рабочее движение в странах континентальной Европы (при этом с самого начала делая ставку на жидов, как на революционную силу). И когда контроль над рабочими организациями и рабочим движением получали жиды-марксисты, это, конечно, создавало серьезные проблемы — и не только для России, но и для Германии и других стран. Но немцы в итоге все же подчинили социал-демократию своим целям, и в России произошло бы то же самое — то есть радикальный марксизм, с его чисто подрывными, провокационными и разрушительными целями — со временем превратился бы в умеренную социал-демократию с вполне цивилизованными парламентскими партиями. Но для этого опять-таки сначала нужно было создать соответствующую политическую систему — то есть вопрос в итоге снова упирался в реформу государственно-политического строя. 

То же самое касается «аграрного вопроса». Уже Столыпин начал решать этот вопрос, в России он был хорошо изучен, и уже были программы по его решению. А по мере дальнейшего роста промышленности и городов эта проблема становилась бы все менее актуальной, так как значительная часть крестьянства просто вливалась бы в рабочий класс и переезжала в города. То есть произошло бы примерно то же, что отчасти произошло при советской власти, но без всех этих большевицко-жидовских ужасов. Большевики и жиды «решили» крестьянский вопрос очень просто — миллионы крестьян они просто уморили голодом, миллионы переселили под предлогом «раскулачивания», кого-то угробили в концлагерях, потом миллионы положили на войне, а остальных загнали в колхозное рабство. А значительная часть выживших крестьян переехала в города — чаще всего в бараки, и превращалась в класс советских люмпенов. Так что русскую деревню большевики, жиды и советская власть просто убили — убили вполне целенаправленно, в результате многолетней политики (по сути — политики геноцида). И если бы не большевики и жиды, то этот вопрос, конечно, был бы решен, но без всех этих ужасов и массовых убийств советской власти. 

«Национальный вопрос» — из которых самым острым был польский и еврейский — также был вполне решаем. Что касается поляков (а также финнов) — то решался этот вопрос через предоставление Польше независимости. Независимость Польши (находившейся на тот момент под немецко-австрийской оккупацией) официально признало еще Временное правительство, а Финляндии — уже большевики (на совершенно невыгодных для России условиях, конечно, и вопреки ее интересам), но проект об их независимости появился даже не при Временном правительстве, а еще при русском правительстве. Так как было понимание, что границы Российской Империи слишком разрослись и удерживать все эти территории — особенно, населенные таким враждебным к России населением, как в Польше — было невозможно. И эти вопросы были бы решены — но опять-таки в интересах России и в цивилизованных рамках, а не так, как его «решили» поганые большевики и жиды после захвата власти.  

«Украинский вопрос» и вовсе возник только при оккупации Украины немцами в 1918 году и в результате подписания большевиками Брестского мира. До этого никакого «украинского вопроса» не было. Ну, там, конечно, бегали какие-то «самостийники» в красных шароварах и в вышиванках, но никакого влияния они не имели (Киев и Малороссия при выборах в Госдуму были главной опорой русских националистов). «Украину» и «украинцев» создали именно большевики — по соглашению с немцами, а потом советская власть много лет разгуливала всю эту селянскую хохляцкую украинствующую сволочь в вышиванках. Опять-таки за русский счет, конечно, и за счет интересов России.

Самым сложным из «национальных вопросов» был «еврейский вопрос». Жиды к началу 20 века за «чертой оседлости» уже сильно расплодились (их тогда в пределах Российской Империи было уже около 5 млн.), и при этом в массе своей это были дикие религиозные фанатики, со средневековыми представлениями, к тому же сильно криминализованные (еврейская мафия в Одессе была первым крупным организованным преступным сообществом в мире, сообществом очень влиятельным, действовавшим по всей Европе и даже в Америке — разгромить эту еврейскую мафию в Одессе удалось только в 1946 году в ходе специальной военной операции под руководством маршала Жукова). Но главная проблема была в том, что этот дикий криминальный сброд был в принципе настроен к России и к русским очень враждебно: жиды видели в Российской Империи «наследницу Византии», а в Византии они видели «страну победившего и торжествующего христианства». И учитывая, что жиды издавна (с момента появления христианства) рассматривали христианство как своего главного религиозного врага, ненависть жидов к России принимала совершенно иррациональные и фанатические формы — формы религиозные. Отсюда их активное участие в революции и в революционном терроре, и именно жиды — с их глубоко криминальным менталитетом и с их традиционным чудовищным еврейским шовинизмом — во многом и придали революции и большевизму столь дикие, радикальные, кровавые и фанатические русофобские черты.

Но и эту проблему, конечно, вполне можно было решить. Наиболее образованные евреи вполне нормально вливались в русское общество, и евреи — с их тягой к торговле и любви к деньгам — могли сыграть важную роль в развитии капитализма в России, а с их традиционной тягой к образованию и книгам — в русской культуре (скажем, Гершензон был очень неплохим публицистом, а Шестов и Франк — на фоне всей этой тухлой «русской философии» — смотрелись более-менее прилично). «Черта оседлости», несомненно, была мерой несправедливой — так как по сути эта мера поражала жидов, как подданных Российской Империи, в их правах, но мера эта была вынужденная и временная. И нет сомнений, что «черта оседлости» постепенно была бы отменена (что, в общем-то, уже происходило в начале 20 века).

То есть «еврейскому вопросу» — как и многим другим — во многом придавала остроту вот именно эта проблема всего государственно-политического строя России. И, как и все прочие вопросы, этот вопрос вполне мог быть решен — но при условии реформирования и трансформации этого государственного строя. В этом была главная проблема, и без решения этой проблемы решить другие было уже невозможно, так как все прочие проблемы резко радикализировались и политизировались, подпитывая собой революцию и превращаясь в революцию.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic