kirill_nav_1

Categories:

О природе московского самодержавия - 19

То, что Россия движется к катастрофе — это было понятно многим задолго до 1917 года. И многие ясно понимали, в чем будет состоять эта катастрофа — в «падении самодержавия», что, вероятно, будет сопровождаться гибелью всего государства и всей России, после чего последует что-то уже совершенно страшное и невиданное, с горами трупов и морем крови. И в итоге, как мы знаем, все это и произошло.

Уже Пушкин, в период своего «вольнодумства», писал об «обломках самовластья» — то есть обломках самодержавия, на которых будут написаны имена декабристов (что тоже случилось — и большевики многие улицы называли в честь декабристов). Правда, позднее Пушкин перешел в лагерь монархистов, и в последние годы жизни, как мы знаем, он много изучал историю Пугачевского восстания — пытаясь осмыслить причины этого «бессмысленного и беспощадного русского бунта». Ну, а Лермонтов уже прямо пророчествовал:

Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;

А во второй половине 19 века — особенно после убийства царя Александра Второго — ощущение надвигающейся катастрофы стало всеобщим. И далеко не только в среде русской публики или среди русских писателей — те же прогнозы делали и высшие чиновники, включая министров внутренних дел. 

Бесовщина стала вдруг вылезать отовсюду, и отовсюду полезли только черти, черти, черти. Даже Соловьев — этот «религиозный философ», с его псевдоправославной утопией (утопией, как нетрудно понять, основанной на все той же византийской утопии), в сущности, был настоящим чертом, и, по замечанию Розанова, в Соловьеве самое интересное был «тот чертик, который сидел на его плече». Ну, а когда в России и в революции появились толпы жидов — черти стали уже неотъемлемой частью русской жизни, зримыми предвестниками скорой гибели России.

Но проблема была в том, что никто в России ничего не мог понять. Никто не понимал, что происходит, и почему, — то есть почему отовсюду в России вдруг полезли черти и почему Россия движется к катастрофе. А как можно предотвратить эту катастрофу — и вовсе никто не понимал. Хотя было понимание — как в лагере революции, так и в лагере охранителей — что причины всей этой бесовщины все же как-то связаны с московским самодержавием. «Свержение самодержавия» — это ведь была главная цель революции, еще со времен декабристов. Но почему? Почему московское самодержавие, которому к концу 19 века было уже не менее пяти веков, и которое своими корнями уходило к самым истокам русской истории, чуть ли не к моменту «призвания варягов» — почему оно вдруг превратилось в главную проблему России? И почему «русское образованное общество» — люди вроде бы образованные и неглупые — с такой настойчивостью жаждали «свержения самодержавия», при том, что многие из них все же понимали, что это приведет к катастрофе и будет равносильно самоубийству?

Россия оказалась в какой-то жуткой исторической ловушке. И причины этого, конечно, крылись именно в самодержавии. В том, что государственность в России, в сущности, была выстроена на византийской религиозно-политической утопии. А если вся страна существует в пространстве политической и государственной утопии — то, естественно, это будет иметь огромные негативные последствия, которые будут проявляться во всем. И эта ненормальность ситуации проявлялась во всем и чувствовалась всеми — начиная от «казенного православия», превращенного Петром в «министерство по духовным делам», и заканчивая нигилизмом и прочей бесовщиной, которые были следствием этой нездоровой ситуации, порожденной византийской государственной утопией.

В самом деле, ведь если все государство, вся огромная Российская Империя, держится на Царе, на самодержавном монархе, а сама эта монархия держится на православной вере русского народа, — при том, что и саму Православную Церковь это государство низвело до уровня цирковых номеров и министерства по духовным делам, а русский народ низвело до уровня полурабов, — вряд ли такое государство можно назвать нормальным. Конечно, самодержавие не было тем кровавым монстром, которым его позднее стали рисовать большевики, жиды и вся эта советская сволочь, а после великих реформ Александра Второго правление русских царей и вовсе было очень гуманным, основанным на законах и на защите прав подданных — с точки зрения прав и свобод, граждане России даже и сегодня находятся в несравненно худшем положении, чем подданные в Российской Империи после великих реформ Александра Второго. Большевики и жиды пролили реки русской крови и наваляли здесь у нас горы трупов, а всю страну превратили в сплошной ад, живодерню и концлагерь, и когда жиды и прочие советские твари открывают свои поганые рты и что-то там несут про «кровавого Николашку» — то этим тварям нужно сразу бить по их наглым лживым живодерским советским мордам.

Крылов, кстати, и вообще считал отношение к Николаю Второму главным «тестом на русскость». Если человек относится к последнему русскому Царю благожелательно или хотя бы нейтрально — то это нормальный вменяемый человек. Если же из его рта тут же начинают литься помои про «кровавого Николашку», про то, как «мы правильно убили гаденыша со всеми его детьми» —  то это красная тварь дьявола, враг русских, или же просто какой-нибудь жидок или гебешная подстилка. Здесь иначе быть не может — ведь советские твари и жиды скачут на крови Николая Второго именно потому, что они хорошо понимают, что скачут они на трупах миллионов убитых и замученных ими русских людей. На убитой ими России скачут. А для советских тварей и жидов скакать на русских трупах — самое большое удовольствие, они уже сто лет на русских трупах скачут.

Но проблема была в том, что если православный царь расстреливает процессию рабочих, идущих с иконами и хоругвями — то здесь возникает чудовищный диссонанс, диссонанс между религиозной и государственной идеей самодержавной православной монархии. Конечно, шествие 9 января 1905 года было провокацией, но успех этой провокации в том и состоял, что это была провокация не просто подлая и гнусная — как и вся «русская революция», а провокация по-своему очень умная, так как она обнажала и вскрывала этот глубочайший конфликт между христианством и государством, который лежал в основе этой византийской утопии и который, конечно, существовал и в московском самодержавии, возникшем именно как попытка поганой Москвой реализовать эту византийскую религиозно-государственную утопию. А если к этому добавить азиатское ордынское происхождение всего «московского государства», со всеми его азиатскими дикостями, о которых я писал ранее — то этот диссонанс становился и вовсе невыносимым.

Но государство не может быть «благостным» — оно не может быть даже «нравственным». «Нравственность» государства есть его легитимность, его законность и его разумность. Государство имеет дело с властью и оно основано на насилии. Как и христианство само по себе вовсе не есть «благостная сказочка для дурачков» — христианство вовсе не является сказочкой, и оно утверждает и проповедует вещи очень серьезные: о том, что в мире есть зло, и что это зло — олицетворением которого были жиды, со всем адом в их душах — было побеждено. Государство и христианство имеют дело со злом, и призваны это зло уменьшить и ограничить, но у них совершенно разная природа, и способы борьбы с этим злом у государства и христианства совершенно разные.

Поэтому византийская утопия, которая предполагала основание государства на христианстве, лишала силы и государство, и христианство. Оно лишало христианство его свободы и основанной на ней нравственности и любви к человеку, а государство оно лишало его чисто политических методов управления общественным злом, делая его заложником христианской этики — этики личной и общественной, но не государственной. Государство имеет право казнить людей — если это необходимо для предотвращения гораздо большего зла. Но если государство казнит людей — что, конечно, все же есть зло — под благостные церковные песнопения, то это создает чудовищный диссонанс и для государства, и для христианства. В лишении человека жизни нет ничего «благостного» и «возвышенного» — это суровая и трагическая необходимость власти, призванной обеспечить общественный порядок и соблюдение закона. Как в церковном песнопении во время казни уже нет ничего христианского — это разлагает все христианство, превращает его либо в какое-то гнусное фарисейство, либо в какую-то извращенную инфантильную блажь, так что смерть человека превращается в нечто пустое, превращается в «а чо такова?».

«Богу — богови, а кесарю — кесарево». У государства и христианства совсем разная природа, и совсем разные области действия. И хотя и то, и другое призвано бороться со злом и даже по возможности приводить людей к благу, попытка совместить государство с христианством, выстроить всю государственную систему на основе христианской веры и христианской Церкви, является утопией, приводящей к разрушительным последствиям как для государства, так и для христианства. Если бы государство могло победить зло — христианство и Христос были бы не нужны. Если бы христианство одно могло победить всякое зло — тогда не требовалось бы государства. Однако христианство признает необходимость государства, а значит, христианство его вовсе не отменяет, оставляя государству его цели с его методами. Но это ведь как раз и означает, что государство не может выстраиваться на основе христианской веры и религии, в форме христианской самодержавной монархии, и если это все же происходит — то в какой-то момент отовсюду начинают вылезать черти. 

Ну, вот они и полезли в России. Причем полезли они даже не в 19 веке, а гораздо раньше — и уже при Иване Четвертом в «московском государстве» эта чертовщина и бесовщина полезли отовсюду, и более всего — из Александровской слободы, в которой этот московский тиран изображал из себя «помазанника Божьего» в антураже «игумена монастыря». А в 19 веке все это лишь приняло формы повального нигилизма в русском обществе. А как иначе? Если высшим христианским идеалом объявляется царь и государство — со всем тем, что они несли и вынуждены были делать, то тут не только всякую веру можно потерять — тут уже поневоле в черта поверишь.               

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic