kirill_nav_1

О проблемах русской культуры и русского самосознания - 15

Таким образом, если мы говорим о «русском самосознании» — то мы подразумеваем русский национализм, а когда мы говорим о «русском национализме» — мы, в первую очередь, имеем в виду русское самосознание. Русский национализм — это и есть само это русское самосознание, русский «чистый разум», говоря языком Канта, русское «Я», из которого происходит рефлексия и которое все-все-все на свете подвергает своей критической философской оценке. В том числе и само это «русское сознание», пытаясь понять, что и откуда в нем взялось и почему.

Конечно, это вовсе не значит, что до появления славянофилов и русского национализма у русских и вовсе не было никакого сознания и никаких мозгов. Мозги были, но их было очень-очень мало, и уровень интеллектуальной культуры в России даже в конце 19 века оставался чрезвычайно низким. А русское сознание было обыденным, или религиозным, или сословным, или государственным — в лучшем случае литературным и поэтическим, и литература у нас поэтому во многом и заменяла философию и всякую национальную рефлексию, и была чуть ли не единственным, что связывало всю Россию, все ее классы и сословия. Но никакая литература, повторюсь, не может заменить философию — так как это именно литература. В ней рефлексия имеет поэтический и художественный характер, а не интеллектуальный. Да и русская публицистика — включая «политическую», все эти блеянья безмозглой и дикой русской интеллигенции — к мысли отношения имели мало. Тем более к русской мысли. «Соловьевщина» и «бердяевщина» — это не «мысль», это интеллектуальные помои. Что-то подобное — то есть попытку взглянуть на Россию и мир «глазами русского человека» с отчетливой саморефлексией — отчасти можно найти у Розанова (и именно этим Розанов интересен), но все же даже в Розанове больше литературы, чем философии, а его рефлексия слишком личная (а потому слишком «литературная»).

И только в Крылове мы находим настоящую философию. То есть совершенно отчетливую и осознанную работу блестящего интеллектуала с русским самосознанием — причем самосознанием, чудовищно изуродованным советчиной. Крылов провел колоссальную работу, выдергивая из русского сознания многочисленные «гвозди», которые туда вбили «добрые люди» — коммунисты и гебисты, высветил основные особенности русского самосознания, в том числе и сознания 19 века. И в целом это русское самосознание было очень близким к сознанию русских националистов конца 19-начала 20 века. И цели русских формулировались схожие: русские должны жить счастливо, свободно и достойно, как живет большинство европейских народов, потому что русские — это народ европейский. То есть в этом споре между западниками и славянофилами Крылов придерживался примерно того же взгляда, что и Самарин, реформаторы Александра Второго, Столыпин и другие русские националисты: Россия должна не подражать Европе и Западу — Россия сама должна стать Европой и Западом, страной, в чем-то даже более европейской, чем сама Европа.   

Для русских Европа всегда была особенно притягательна, так как в Европе русские видели то, о чем они и сами всегда втайне мечтали, но чего они были лишены — видели свою мечту. Да, это была другая культура, с другой историей и духом, но русским она очень родственная и близкая. В безумных реформах Петра была какая-то страсть — страсть «стать Европой». Но дикий московит Петр не сделал Россию Европой — он превратил ее лишь в жалкую подражательницу Европы, лишив русский народ того, что лежало в основе всей европейской цивилизации — свободы и достоинства (в том числе достоинства русского, национального). И лишь после великих реформ Александра Второго — реформ, за которые Александр Второй расплатился своей жизнью — Россия стала превращаться в европейскую страну, при этом снова обретая себя, свою национальную русскую почву.

И вся проблема была в «московском государстве». Мы уже рассмотрели несколько странных явлений «русской жизни» и «русской культуры», порожденных этим «московским государством», и теперь рассмотрим еще один важный момент «русской жизни» — положение иностранца и инородца в России. Это то, что первым обнаруживает национальное сознание, и это тот вопрос, который первым возникает для русского национализма. В русском национализме конца 19-начале 20 века этот вопрос, конечно, также присутствовал, но скорее только как вопрос — как решать этот вопрос, русские не знали совсем, так как для этого уже требуется зрелая политическая философия. Пытался решить для себя этот вопрос и Розанов — он очень внимательно присматривался к жидам, понимая, что «нам придется с ними как-то жить», но что такое жиды и как с ними жить — этого Розанов не понимал совсем. Но он, конечно, понимал, что в этом вопросе в России как-то все очень странно и ненормально. 

И вся странность здесь заключалась в том, что иностранец и инородец в России были Иностранцем и Инородцем. С большой буквы. А ведь это очень странно, правда? 

Особенно отчетливо это было видно в Совдепии. В Совдепии всякий иностранец был Иностранцем. Человеком среди советских скотов. И у всех советских к Иностранцу было какое-то особенное отношение. Как и ко всякой загранице, которая для советских была Заграницей. Чем-то священным, пугающим, бесконечно прекрасным, запретным и манящим — хотя бы потому, что там не было Совдепии, со всеми ее коммунистами, гебистами, комсомольцами, концлагерями, стройками и т.д. Да, советские враждовали с Заграницей, оттуда исходила угроза, но чем дальше — тем больше советские обожествляли Заграницу. Особенно, конечно, Западную Заграницу.

Но не только. Даже какая-нибудь ГДР или Польша уже были Заграницей, а потому они были бесконечно прекрасней поганой Совдепии. Советские даже у себя в Совдепии создали свою небольшую Заграницу, некое ее подобие — из стран Прибалтики. Ах, какая сладкая была эта Заграница! Поездка Заграницу была мечтой, доступной совсем немногим, а все, кто мог ездить Заграницу — включая какого-нибудь гебиста или поэта Евтушенко — уже считались в Совдепии особыми людьми, «просветленными», которые побывали в мире богов и видели божественный мир.

Даже негры из африканских стран, «вставших на социалистический путь развития», были Иностранцами. То есть чем-то особенным, людьми из какого-то прекрасного сказочного мира. И молодежные фестивали в Москве, на которые приезжали негры, были для совков огромным событием. Особенно для советских бабонек, которые каким-то образом знали, что негры — это не просто Иностранцы, но у них еще и очень большая елда, что делало этих Иностранцев еще прекрасней и привлекательней. А потому московские студентки во время таких фестивалей кружили вокруг общежитий, где жили эти чудесные Иностранцы — негры. Возможно, советские бабоньки полагали, что тем самым они выполняют свой «интернациональный долг» и «крепят дружбу народов» — но, вообще говоря, старшие советские товарищи такую форму «дружбы народов» не очень одобряли. Советский «облико морали» и все такое.  

Да что там говорить? Об этом есть прекрасный советский перестроечный фильм — «Интердевочка». И там все об отношении советских людей к Иностранцам и Загранице — причем именно бабонек — рассказано вполне точно. Да и сегодня русские бабоньки готовы прыгать даже не под любого Иностранца, а под любую черноту, чтобы выйти замуж за какого-нибудь мусульманина, а потом ловить счастье от его живительных пиздюлей. Это отношение советских-россиянских бабонек к Загранице и Иностранцам также хорошо выражено в одной песенке звезды россиянской эстрады Алены Апиной — в которой негр с Ямайки называется «заграничным принцем» и, видимо, рассматривается как приближение к божественной Западной Загранице, к Америке:

Я играю на балалайке.
Это самый русский инструмент.
Я мечтаю жить на Ямайке.
На Ямайке балалаек нет.
И нету счастья в личной жизни.
Проходят зря мои года.
Ну где ж ты принц мой заграничный?
Приходи поскорей. Я жду тебя.

Припев:
American boy, american joy,
American boy for lorn this time.
American boy, уеду с тобой,
Уеду с тобой - Москва прощай.
American boy, уеду с тобой,
American boy.

И вот это все очень странно. Потому что нигде, абсолютно нигде в мире больше нет и не было такого отношения к иностранцам, как в Совдепии. Да, есть и были колониальные страны, где к европейцам или тупым пиндосам особенное отношение — но только потому, что у них есть деньги и они полезны. Или потому что они являлись колониальной элитой — как, например, англичане в Индии. Но даже в этом случае никто этих иностранцев не обожал так, как советские, и всюду от этой колониальной зависимости стремились избавиться.

А вот в Совдепии к Иностранцам и Загранице было именно какое-то особое отношение. Хотя Совдепия — при всей своей дикости и бедности — вовсе не была самой последней страной в мире и даже пыталась изображать из себя «сверхдержаву», соперничающую с божественной Западной Заграницей. Ну, разве это не странно? Это очень странное явление — тем более странное, что, вообще-то, официальная советская пропаганда эту Заграницу всячески клеймила. Тут что-то особенное. Какое-то осознание не просто своих недостатков или ущербности, а своего полного ничтожества, своей полной пустоты, так что любая Заграница кажется чем-то настоящим, а потому бесконечно более прекрасным Совдепии. Здесь какой-то серьезный вывих именно в сознании и культуре. Что это за вывих? И откуда он взялся?             

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic