Categories:

О проблемах русской культуры и русского самосознания - 4

Но возьмем что-нибудь повеселее. Юродивых, например. Интересное же «культурное явление»? Очень. Сколько по поводу этого было сказано, сколько книг написано — так что это явление стали выдавать чуть ли не за какую-то нашу «национальную особенность», которая очень ярко характеризует «русское мышление». В действительности, конечно, юродивых было не так много, а канонизированных — и вовсе единицы. Гораздо больше было больных и обычных сумасшедших. Но раз уж у нас — усилиями Москвы — это явление принято считать чем-то особенным в «русской жизни», рассмотрим и это явление.

Кто такой юродивый? Во-первых, это нигилист. Да-да-да, не удивляйтесь. Юродивые — это и были наши первые нигилисты на Руси, но не среди московитов и «государственных людей», а нигилисты, так сказать, народные — предшественники нигилистов 19 века. В самом деле, ведь главной особенностью юродивого является то, что он все отрицает. Вообще все. Деньги, власть, общественные нормы, дом, семью, даже келью в монастыре. «Ничего не надо». Причем юродивый не просто все это отрицает, а высмеивает, делает предметом своего юродства. Только Церковь и Христа он не отрицает — и, пожалуй, только в этом и состоит отличие юродивого средневековой Руси от нигилистов 19 века (от того же Льва Толстого, например). Но это было частью его «амплуа» — так как без этого его юродство утрачивало бы вообще всякий смысл и превращалось бы в обычное хулиганство или сумасшествие. За которое могли бы и по ребрам надавать. А так — он не просто дурачок, а дурачок «Христа ради». И таким образом он обретал не только свою социальную роль, но даже роль религиозную. 

А во-вторых, юродивый был «обличителем». Обличителем личных, социальных или государственных пороков. То есть обладал функцией, близкой к функциям ветхозаветного пророка. Юродивые — это наши первые обличители социального зла. «Жить не по лжи», «рубить правду-матку», «сказать все по чесноку» и вот это все, что мы так любим — все это юродивые и делали. Так что Василий Блаженный — самый известный московский юродивый — даже царя Ивана Четвертого обличал. Обличал в убийствах, кровопролитии и людоедстве. Но в Москве его любили, так что на похоронах его тело нес лично царь, митрополит и бояре. А храм на Красной площади и сегодня называют в честь его имени — Собор Василия Блаженного (хотя в действительности этот храм был построен Иваном Четвертым в честь взятия Казани и официально он называется Собором Покрова Пресвятой Богородицы)

Но что стояло за этим нигилизмом и обличительством юродивых? Была ли это только своеобразная форма пророческого служения в русском православии? Нигилизм есть нигилизм, и какую бы форму он ни принял — православного юродства или бесовщины 19 века — по сути он есть отрицание всякой социальности. То есть явление глубоко асоциальное. И в этом «бегстве от мира», вероятно, было не столько стремления к святости, сколько ужаса перед теми порядками, которые установились в Москве. Да и в целом, как я уже отмечал, широкое распространение монастырской жизни в Московской Руси было связано не столько с каким-то сильным нравственным духовным движением и стремлением к святости, сколько с желанием сбежать от поганой Москвы, со всеми ее дикими государственными порядками. Это не было проявлением какого-то мощного христианского духа — это было следствием слабости, проявлением отчаянья перед лицом этого проклятия Руси — проклятия Москвы. Кто-то бежал в леса к разбойникам, кто-то — в Сибирь, кто-то — в казацкую вольность, а кто-то бежал в монастырь. 

И юродство было, пожалуй, лишь наиболее радикальной и отчаянной формой такого бегства от московских порядков — с отрицанием уже всякой вообще социальности. То есть явлением не столько религиозным, сколько социальным (точнее сказать, асоциальным), и в этом явлении скорее можно увидеть не какие-то особенности «русского самосознания», сколько реакцию русских на ту реальность, которая возникала вокруг поганой Москвы с ее «московской государственностью». От поганой Москвы бежали все — и русские бежали в первую очередь.

Москва ничтожит. И юродство было одной из тех крайних форм десоциализации русского человека, до которой Москва могла его низвести. И смеха и «смеховой культуры» во всем этом на самом деле было мало — за всем этим скрывались вещи довольно страшные, страшные для всего русского народа, русской истории и русской культуры, которые теперь подпали под власть поганой Москва, с ее очень особенной и уродливой «московской государственностью». Но поскольку эта форма асоциальности в целом для московских властей была вполне безопасной, Москва относилась к этому явлению вполне терпимо и даже его поощряла — это для Москвы был «идеал» русского народа, и этот же «идеал» она пыталась представить для русских как их собственный идеал. «Русским денег не надо. Им вообще ничего не надо. Им бы голыми по снегу бегать и Богу молиться. Да юродствовать иногда». Всякие здоровые формы социальности Москва старалась разрушить, и насаждать среди русских формы социальности (или асоциальности), для нее удобные и безопасные.    

"Василий Блаженный", худ. Кириллов. Вот и всю Русь и весь русский народ поганая Москва желала бы превратить в нечто подобное - в нищего и голого, доведенного до отчаяния человека, которому под московскими порядками только и оставалось, что молиться Богу и бегать нагишом.
"Василий Блаженный", худ. Кириллов. Вот и всю Русь и весь русский народ поганая Москва желала бы превратить в нечто подобное - в нищего и голого, доведенного до отчаяния человека, которому под московскими порядками только и оставалось, что молиться Богу и бегать нагишом.

А что стояло за этим обличительством юродивых? Часто можно прочитать, что Русь была страной молчаливой, безмолвной. «Народ безмолвствует» — эта фраза Пушкина из «Бориса Годунова» стала «классической». Но почему русский народ под властью Москвы безмолвствовал? Безмолвствовал русский народ перед теми злодеяниями, которые поганая Москва и московское государство ежедневно творили на Руси. Это было молчание от ужаса и страха — ужаса перед тем Апокалипсисом, который каждый день происходил на Руси. Этот Апокалипсис начался, конечно, с нашествия поганых татар, но и потом он все продолжался, продолжался и продолжался, и центром и источником этого Апокалипсиса стала уже поганая Москва, со своей «московской государственностью», которая по своим методам правления и отношению к русским людям мало чем отличалась от порядков Орды.

Народ безмолвствовал еще и потому, что за лишнее слово в Москве могли и язык отрезать. Говорить лишнее — особенно о московских порядках — было опасно. Ведь вряд ли русские люди под фашистской оккупацией были очень разговорчивыми. Это было опасно, и это никак не одобрялось оккупационными властями. «Разговорчики в строю!» Но, повторюсь, в том-то и состоял весь ужас московского государства, что, вроде бы будучи государством русским, оно управляло русским народом и Россией методами чуждых завоевателей. И поэтому лишние разговоры в Москве были столь же нежелательными, как и под властью татар или других внешних оккупантов.

Русские должны были молчать. И быть дурачками. Это то, о чем мечтала Москва — мечтала о народе покорном, молчаливом и глупом, которым бы управлять было очень легко. И прилагала все усилия, чтобы именно в это и превратить весь русский народ. «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак». Здесь все очень просто, и в этом нет ничего нового. А поскольку сами московиты большим умом не отличались, и уровень общей и интеллектуальной культуры в Москве был чрезвычайно низким — то русский народ следовало бы и вовсе в дурачков превратить. И еще и поэтому юродивых московские власти терпели, и даже все это поощряли — если народ что-то хотел сказать власти, пусть от имени народа это скажет юродивый-дурачок:

«А уж не удумали ли вы, русачки, что-нибудь против нашего московского государя и нашего московского государства?» — как бы вопрошал какой-нибудь московский «государственный человек» у народа. 

«Ни-ни! Куда уж нам что-нибудь против государства удумать! Мы — люди глупые и никчемные. Дурачки. Хи-хи», — отвечал народ московитам.

«Это да. Дурачки и есть дурачки. Гы-гы», — успокаивался довольный московит.  

Но почему русские все это терпели? Почему они смирились с этим московским проклятием? Димон, когда он рассказал о Соловьеве, удивляется, почему этого прохвоста не вывели на чистую воду. А ведь догадывались, догадывались многие, что Соловьев — никакой не «философ», а просто прохвост. В том числе Розанов догадывался, да и другие кое-где проговариваются. «Вот в Англии или Австрии такого терпеть не стали бы, и быстро бы этого прохвоста на место поставили», — замечает Димон. Ну, а вывод Димон делает все тот же: «Русские — это уроды, жулики все. Убивать их надо». 

Да нееет, хохол ты тупой, дело здесь не в этом. Ты снова судишь по себе и по своим хохлам. То, что Соловьев был прохвостом, кто-то из его окружения, возможно, и понимал, но они также понимали, что этот прохвост не сам себя в «великие русские философы» назначил, а что его таковым назначили. Кто? Об этом можно только догадываться, но понятно, что люди эти были из высоких властных и правительственных сфер. А значит, разоблачение Соловьева подразумевало выступить против этих властных сфер. А может быть, и против государства. 

И вот в этом-то все и дело, в этом и состоит суть «проклятия Москвы» и суть этой дьявольской «исторической ловушки», в которую попали русские, что для того, чтобы что-то изменить — нужно было пойти против государства. Государства, которое как бы было «государством русским», и другого государства у русских не было. Кто-то и шел, да. Социалисты, анархисты, либералы и западники. Или Пугачев во время пугачевского восстания. Или Степан Разин. А окружение Соловьева составляли люди других взглядов. И для них пойти против государства (например, для Достоевского или того же Розанова) — то есть встать на сторону революции — было немыслимо. А потому и про Соловьева они помалкивали.

Это только пример, но он хорошо показывает причины, по которым русские вынуждены были терпеть все эти московские порядки. Москва действительно стала проклятием всей России и русского народа, настоящей «дьявольской ловушкой» русской истории. И выбраться из этой ловушки было не так просто — что и порождало многие очень странные явления в «русской жизни» и в «русской культуре».       

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic