kirill_nav_1

Category:

Синтез "мира вещей Аристотеля" с "миром сознания Канта" - 8

Но вернемся к философии! «Война — войной, а философия — по расписанию». Таким образом, в седьмой части изложения нашей философии — «Что есть форма и бытие единичных вещей?» — мы изложили наше учение о форме. О том, что есть объективные формы материальный вещей, как они возникают и существуют, и почему наш разум способен познавать эти формы материи. А в восьмой части изложения нашей философии —  «Что есть субъектность и субъективность?» — мы более подробно остановились на проблематике онтологии форм. То есть объяснили, почему именно через форму (а не материю) материальные вещи причастны к бытию.

Но форма, сказали мы, есть реальность идеальная. И мы показали, как в объективном мире материальных вещей присутствует это идеальное. Присутствует объективно. А присутствует оно вовсе не так, как полагал Платон и неоплатоники — в качестве некоего совершенного эйдоса из божественного мира идей, через причастность к которому вещи обретают свою сущность и бытие. И даже не так, как полагал Аристотель — когда формы, созданные Умом космического бога-демиурга, непосредственно воплощаются в материю. Идеальное, сказали мы, присутствует в объективном мире и в материальных вещах как отношение — как единство более простых форм в некоем едином онтологическом пространстве.

Но ведь и сами вещи, со своими формами, также присутствуют в одном онтологическом пространстве. Единичные вещи остаются вещами только потому, что, во-первых, они отделены от других вещей и имеют свое собственное единство и бытие, а во-вторых, потому, что они со всеми другими единичными вещами все же постоянно связаны. И между всеми единичными вещами возникает множество связей и отношений — отношений в некоем единстве, в некоем едином онтологическом пространстве. И если в плане бытия вещей это онтологическое пространство описывается на языке онтологии — как модальность долженствования к единству и бытию, к которому устремлены все вещи, то говоря о формах вещей, мы говорим о материи. А говоря о материи, мы говорим о единстве материи — которое проистекает уже не из единства бытия, а из единства самой материи.

И это единство материи возможно только благодаря существованию пространства и времени. Пространство и время — вот то «онтологическое пространство», в котором существует вся материя, и в котором, следовательно, существуют все формы, и в котором, следовательно, существуют все единичный вещи. Само это пространство и время, очевидно, еще не есть достаточное условие бытия, но это условие необходимо для того, чтобы онтологическое единство единичной вещи и единство мира вещей стало возможным. И если мы говорим об отношениях материальных вещей — то мы, в первую очередь, говорим об их отношениях в пространстве-времени.

Более того, ведь и первое, что мы обнаруживаем в формах вещей — это вовсе не какие-то «сущности» вещей (например, сущность лошади), а формы в буквальном, пространственно-геометрическом смысле. Конечно, геометрическая форма вещи в пространстве еще не есть онтологическая форма — как ее понимал Аристотель и как ее понимаем мы, но без этой пространственной геометрической формы и форма в нашем и аристотелевском смысле была бы невозможна: лошадь как онтологическая форма невозможна без вполне определенной формы лошади в пространстве, хотя если нечто имеет такую же форму, как лошадь, то это нечто вовсе не обязательно имеет бытие лошади (как, например, скульптура лошади имеет геометрическую форму лошади, но лошадью не является). И если форму мы ранее определили как некий регулятивный принцип единства по организации материи, то этот регулятивный принцип единства, конечно, подразумевает, в первую очередь, организацию материи в пространстве и времени. 

И, таким образом, мы выходим в нашей философии на проблематику пространства и времени. 

Это центральная проблема для всей философии Нового времени — в том числе и для философии Канта. Собственно, Кант в своей философии и пытался дать ответ на вопрос, что есть пространство и время и как они существуют — так как этот вопрос стал центральным для натурфилософии того времени. И на него пытались дать свой ответ и Ньютон, и Лейбниц и другие философы и натурфилософы того времени. И эта проблема, конечно, является одной из главных и для нашей философии.

И здесь — как и в некоторых других аспектах нашей философии — мы признаем правоту Канта, но только частично. Кант, как известно, полагал, что пространство и время — это универсальные формы нашего сознания, в которые наше сознание «укладывает» всю «материю ощущений», полученную из объективного мира вещи-в-себе. И мы признаем в этом правоту Канта. В самом деле, ведь мы и сами постоянно подчеркивали, что все, абсолютно все, что дано или может быть дано нашему сознанию, может существовать только уже как феномен этого сознания и в формах этого сознания. То есть что мы всегда имеем дело не непосредственно с объективным миром — миром вещей-в-себе и вещей-как-материя, а с миром вещей-для-человека, который уже дан нашему сознанию в его формах. А значит, и пространство и время, с которыми мы — наше сознание и наш разум — имеем дело, даны уже нашему сознанию и в формах этого сознания.

И только этим, в частности, можно объяснить существование математики и геометрии, а также возможность их применения к эмпирическому опыту и получение через этот опыт объективного знания. Вся математика «работает» на основе имманентных законов нашего разума (в основе которых — стремление нашего разума к своему единству, как к своему ratio и своему бытию), и если мы применяем эту математику к эмпирическому опыту — который дан нам в формах пространства и времени — то только потому, что и этот эмпирический опыт уже дан нашему сознанию и в формах нашего сознания.

Это была гениальная догадка кенигсбергского затворника, которая одна способна внятно объяснить возможность математики и науки в целом. Однако наша философия, как мы уже много раз подчеркивали, уже не есть философия Канта, а есть нечто большее, и от философии Канта она уже существенным образом отличается. В том числе в онтологии, в том, как мы понимаем познание, и как мы понимаем соотнесенность объективного мира к нашему сознанию. И поэтому мы — в отличие от Канта — не только признаем объективное существование материи и материальных вещей, но и объективное существование аристотелевских форм.

А значит? А значит, мы должны признать, что и пространство и время не есть только формы нашего сознания, но что «за ними» (или «перед ними», «прежде них» — «прежде» в гносеологическом смысле) существуют объективное пространство и время. Что они есть сами по себе — то есть вне нашего сознания и без нашего сознания — этого мы, конечно, сказать не можем. Как мы не можем сказать, что есть материя или объективные формы вне и без нашего сознания. Но нам — как это мы показали ранее — это и не нужно. Нам вполне достаточно того, как вещи существуют для нас, то есть для нашего сознания, как вещи-для-человека. И познавая эти вещи-для-человека, мы можем познавать объективный мир.

И если здесь и есть какая-то особенность в познании пространства-времени, то состоит она в том, что познавать пространство и время мы можем часто и вовсе без всякого отношения к эмпирическому опыту. То есть мы можем познавать многие свойства пространства и времени априори — познавая наш собственный разум и его математические законы. Ведь познавая и развивая математику, мы тем самым познаем свойства пространства и времени, в которых нам будет дан или может быть дан всякий эмпирический опыт. А значит, познавая математику и наш математический разум, мы в значительной степени уже познаем объективный мир и природу — если не в их содержании и фактах, то в том, как они могут быть нам даны в нашем эмпирическом опыте в пространстве и времени.

Таким образом, мы признаем правоту Канта в том, что пространство и время, в которых нам дан окружающий нас мир — это формы нашего сознания. Но в то же время мы утверждаем, что пространство и время существуют также и объективно, и в этом пространстве и времени, в которых мы воспринимаем мир, уже присутствует и объективное содержание объективного пространства и времени как некоей объективной идеальной реальности, возникающей из отношений объективных материальных вещей — то есть пространства и времени как некоей части объективного материального (физического) мирa. Пространство и время существуют не только как формы нашего сознания — они существуют также и объективно, физически, как часть физического (материального) мира. 

          

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic