kirill_nav_1

Category:

Синтез "мира вещей Аристотеля" с "миром сознания Канта" - 4

Итак, форма. Еще одно важное представление, которое появляется в нашей философии — представление, совпадающее или очень близкое к понятию «форма» у Аристотеля. И в восьмой части изложения нашей философии — «Что есть форма и бытие единичных вещей?» (из 15 постов) — мы исследовали этот вопрос. Уже, конечно, в рамках нашей философии, и уже подвергнув серьезной критике учение о форме и материи Аристотеля.  

Но прежде, чем напомнить основные тезисы нашей философии относительно формы, я еще раз объясню, как в нашей философии возникает это представление — то есть почему в рамках нашей философии становится возможным переход в этому понятию Аристотеля. Это важный момент для всей нашей философии, которая, повторюсь, представляет собой некий синтез философии Аристотеля и философии Канта.

У Канта вся объективная реальность (то есть то, что не является нашим сознанием и лежит за пределами нашего сознания) сведена к понятия вещь-в-себе. И в этом состояла одна из самых грубых ошибок Канта, которая создала огромные проблемы как для самого Канта, так и для всего последующего развития кантианской философии и философии европейских варваров в целом. Мы же в самом начале констатировали одинаковую очевидность и достоверность как нашего сознания, так и нашего тела. А вместе с нашим телом — и достоверность и очевидность существования объективного мира материальных вещей. И поэтому уже на первом шаге наша онтология вещей и сознания приняла более сложный вид — мы, в добавок к кантианскому понятию вещь-в-себе, ввели также понятия вещь-как-материя и вещь-для (вещь-для-человека, если говорить о том, как вещи даны сознанию человека). Схему этой онтологии вещей мы уже приводили ниже.  

Затем, исследовав, как существует вещь-для-человека в нашем сознании и для нашего сознания, и обнаружив наше «Я» как нашу собственную вещь-в-себе, мы смогли сказать нечто важное по проблематике бытия (и нашего собственного, и других вещей). После чего мы снова вернулись в мир вещей — то есть к рассмотрению того, что есть материя и вещи в своем модусе вещей-как-материя. Материя и вещи-как-материя — это, в рамках нашей философии, конечно, уже вопрос «метафизический» (в нашем понимании метафизики). Ведь вещи-как-материя — в отличие от вещей-для-человека — уже существуют объективно, вне и независимо от нашего сознания. И почему возможна такая метафизика в нашей философии — то есть почему мы можем говорить о том, что принципиально находится за пределами нашего сознания — это мы объяснили ранее.

Конечно, наше сознание никогда не имеет дело непосредственно ни с вещами-как-материя, ни с материей — с ними имеет дело непосредственно только наше тело, а наше сознание имеет с ними дело уже посредством тела, и уже как с вещами-для-человека, которые уже существуют в нашем сознании и в формах нашего сознания. Но вещь-для-человека содержательно тождественна объективному миру. Она уже соотнесена с объективным миром, и в этом состоит ее значимость. И поэтому познавая вещь-для-человека — в эмпирическом опыте или в рациональном познании — мы познаем объективный мир. То есть познаем вещи-как-материя. И поэтому, говоря о вещах-для-человека — а говорить мы можем, строго говоря, непосредственно только о них — мы говорим уже и об объективной реальности, находящейся за пределами нашего сознания. Наше сознание и наш разум в этом смысле метафизичны по самой своей природе, и деятельность нашего сознания направлена на то, чтобы дать нам адекватные представления и знания об объективном мире и объективных вещах.

И поэтому в рамках философии мы можем говорить не только о материи и вещах-как-материи, но и о формах. Конечно, все вещи существуют для нашего сознания в формах этого сознания. Но в нашей «картинке мира» уже присутствует объективное содержание. Вещь-для-человека — это не какая-то непреодолимая стена или пропасть, которая делает невозможным познание объективного мира (как это получилось у Канта) — напротив, это огромные врата и сверкающий мост, через которые мы выходим в объективный мир, в мир объективных вещей-как-материя.

И что же мы находим в вещах — так, как они даны нам в модусе вещей-для-человека? Мы находим то же, что нашел Аристотель. То есть мы находим формы. Гениальность философии Аристотеля в этом и состоит, что он смог обнаружить в вещах не только материю, но и формы, и создал свое учение о формах и материи. В самом деле, ведь если мы обнаруживаем «вещи одного рода» — например, лошадей, или кабанчиков, или деревья, или столы — то мы должны признать, что то общее, что присутствует в этих «вещах одного рода», вовсе не является только выводом или придумкой нашего разума, который через обобщение опыта создал понятие «лошадь» или «дерево» как нечто общее для этих вещей. Нет, мы должны признать, что наш разум обнаруживает нечто объективное, присутствующее в этих вещах. То есть «лошадь» или «дерево» — это уже не просто наши понятия, а некое знание об объективных вещах, некое объективное содержание объективного мира. 

И это общее, существующее в вещах объективно, Аристотель и назвал «формой». «Формы» в учении Аристотеля — это уже не просто понятия. Это уже даже не идеи Платона. Это нечто объективное, что присутствует в объективном мире, в самих вещах, и что наш разум лишь обнаруживает в нашем опыте через обобщение этого опыта. И поэтому мы, вслед за Аристотелем — и уже в рамках нашей философии — также признаем, что не только материя и вещи-как-материя существуют вне и независимо от нашего сознания, объективно, но что и формы существуют объективно (а не только в нашем сознании как понятия). 

Конечно, в рамках нашей философии «формы» — как нечто существующее объективно — также являются частью метафизики. Как и сами вещи-как-материя и как материя. Но мы можем об этом говорить в рамках философии, как мы можем говорить о существовании объективного мира и об объективном существовании материи и вещей-как-материи. Безусловно, делать это мы можем лишь опосредованно — то есть исследуя вещи-для-человека. Но через вещи-для-человека мы имеем выход к вещам-как-материя и вещам-в-себе. А потому через вещь-для-человека у нас есть надежный выход в метафизику — частью которой является признание объективного существования форм и материи. 

То есть, в сущности, мы возвращаемся к тому, с чего начинали, только уже на более высоком уровне. И теперь мы уже более подробно рассматриваем вопрос, что есть вещи-как-материя, то есть как вещи существуют в этом своем втором модусе бытия. Онтологическая схема, в рамках которой мы обнаруживали в вещах три модуса существования — вещь-в-себе, вещь-как-материя и вещь-для — описывает то, как вещи причастны бытию, причастны друг к другу и причастны к нашему сознанию. Теперь же мы более подробно рассматриваем второй модус бытия вещей — в их модусе вещей-как-материя. И здесь, помимо материи, мы обнаруживаем формы.

И, естественно, здесь возникают некоторые серьезные проблемы и сложности, с которыми столкнулся уже Аристотель, и с которыми столкнулась вся аристотелевская философия в последующем (в том числе европейские варвары в своей схоластике — а в основе схоластики лежало учение Аристотеля). Первая сложность — это соотношение между нашими понятиями и формами. У Аристотеля — который, конечно, во многом исходил из Платона и платонизма — формы почти вплотную сближаются с понятиями, а значит, за каждой формой вещей должны быть свои понятия, а за нашими понятиями  — формы. И мы эту проблему уже довольно подробно рассмотрели при изложении предыдущих частей нашей философии (в частности, коснулись мы этой проблемы в седьмой части нашей философии — «Что есть материя и бытие единичных вещей?»).

Но формы не есть понятия, а понятия не есть формы. Отождествление наших понятий с формами — это только пережиток философии Платона, в целом совершенно ошибочной. Мы через некоторые свои понятия лишь обнаруживаем формы, которые существуют совершенно независимо от нашего разума и сознания, объективно. Но наши понятия — это только наши понятия, которые создает на основе обобщения опыта и собственных правил наш разум (исходя из стремления все привести к своему единству). Поэтому придавать нашим понятиям статус объективно существующих эйдосов или форм — в духе платонизма — является грубой ошибкой, которую Аристотель совершил только потому, что он не смог избавиться окончательно от тлетворного и вредного влияния платонизма. Безусловно, исследуя вещи — через вещь-для-человека — мы, как правило, обнаруживаем формы, а каждой форме мы можем сопоставить понятие. Но сделать обратную операцию — то есть каждому понятию придать значимость объективно существующей формы — мы не вправе.

Поэтому в этом вопросе о формах и материи мы в целом следуем учению Аристотеля, но в то же время, в рамках нашей философии, это учение, конечно, уже претерпело существенные изменения. Так, вслед за Аристотелем, мы признаем, что формы существуют объективно, и существуют они уже в материи и в единичных вещах (а не просто через некую причастность вещам, как эйдосы Платона). Как мы признаем, что наше сознание и разум способны обнаруживать эти формы и давать для них свои понятия. И признаем, что материя всегда существует в каких-то определенных формах. Понятие «материя» в этом смысле является неким философским обобщением, «предельным понятием», так как в реальности любая материальная вещь состоит не из материи, а из более простых форм материи, которые, в свою очередь, состоят из еще более простых форм. Мы имеем дело не с материей как таковой, а с материальными вещами, в которых материя всегда организована в какие-то формы.     

Но при этом мы отрицаем какую-либо прямую онтологическую связь между формами и нашими понятиями, как это было свойственно платонизму и отчасти и Аристотелю. Как мы отрицаем существование какого-либо объективного Ума или Разума, порождающего эти формы. И в восьмой части изложения нашей философии мы и ответили на вопрос, что есть формы, как они возникают и существуют, и почему наш разум способен обнаруживать эти формы и их познавать.                     

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic