kirill_nav_1

Category:

Синтез "мира вещей Аристотеля" с "миром сознания Канта" - 2

Но идем дальше! Что касается проблематики бытия, то разрешение этого вопроса мы наметили уже в седьмой части изложения нашей философии — «Что есть материя и бытие единичный вещей?». Коротко напомню основные наши идеи по этой проблематике.

В этом вопросе мы в основном, конечно, ориентировались на греков (в первую очередь — на Аристотеля), так как «философия» европейских варваров в этом смысле никакой ценности не представляет — она началась со схоластики, и такой же пустой схоластикой — в форме гегельянства — она и закончилась. Для европейских варваров было свойственно какое-то полное бесчувствие к проблематике бытия — вполне возможно, как я могу подозревать, из-за свойственного европейским варварам глубокого недоверия и даже страха перед окружающим миром и бытием. Европейские варвары всегда были слишком трусливы, и они всегда испытывали страх — перед другими людьми, перед другими культурами, перед бытием в целом. И этот страх лежит в основе всей т.н. «цивилизации» европейских варваров, в том числе и в основе их философии, и этот же страх, вероятно, является главной причиной невероятной агрессивности европейских варваров и всей их «цивилизации». 

Для греческой культуры (как и для русской, которая в значительной степени стала продолжением греческой культуры), напротив, свойственно доверие к миру и бытию. Греческий космос был очень комфортным, а греческие боги были почти что друзьями человека. И поэтому в проблематике бытия греки разбирались гораздо лучше европейских варваров, и многое из того, что они сказали в своей философии, актуально и сегодня, и философия греков во всем и абсолютно превосходит пустую схоластику европейских варваров, которую они выдают за свою «философию». 

И греки уже очень рано — начиная со времен Пифагора и даже раньше — осознали, что бытие каким-то образом теснейшим образом связано с единством. «Быть», в понимании греков, означало «быть единым», а «быть причастным бытию» для них означало быть причастным к некоему единству. С этой великой философской интуиции, собственно, и началась греческая философия (а вместе с ней — мировая мысль). «Все есть Одно», «Все есть Единое», — такова была глубочайшая философская интуиция греков. Не религиозная, заметим, — как у египтян и как в созданном египтянами для евреев иудаизме, — в религиозном плане греки продолжали придерживаться многобожия и язычества. Это была интуиция именно философская. И уже их первые философы пытались найти и осмыслить природу этого единства и бытия. Сначала они искали ее в природных стихиях — воде, земле, воздухе или огне, потом — начиная с Пифагора — они стали искать это единство в числах, понятиях и нашем разуме. И греческая философия превратилась в интеллектуальную культуру, когда рассуждения и рациональные построения нашего разума стали основой всяких доказательств.

И это также не случайно — ведь, как мы показали ранее, и всякое Ratio в основе своей исходит из единства и ищет единства. В основе деятельности нашего разума и рациональности лежит единство нашего разума, источником и основой которого является наше «Я», когда весь эмпирический опыт сначала подводится под наши понятия, потом все эти понятия подводятся под наши логические и мыслительные формы и законы, а затем эти формы подводятся под единство нашего разума и нашего «Я». И при этом в нашей рациональной деятельности, через деятельность нашего разума, мы постигаем некое объективное Ratio объективного мира, которое состоит ровно в том же самом — в объективном единстве объективного мира.

Именно в этом состоит причина того, что наш разум и наше мышление имеют онтологическую значимость, причастность к бытию. И только поэтому возможна философия, наука и всякая мысль. Наша мысль не просто соотнесена к вещам, предметам и в целом к эмпирическому опыту — наша мысль уже причастна бытию через соотнесенность к единству нашего разума, в основе которого лежит единство нашего «Я» как основы нашего собственного бытия. Поэтому декартовское cogito ergo sum ("я мыслю, следовательно, я существую"), как и всякий вообще рационализм, имело под собой вполне определенные основания — наша мысль действительно причастна бытию, и через мысль мы обнаруживаем собственное бытие. Наша мысль исходит из бытия — из нашего собственного бытия, из нашего «Я», и она устремлена к бытию — к бытию других вещей, к вещам-в-себе посредством вещей-для-человека.

Однако ни Декарт, ни кто-либо из европейских варваров правильно объяснить смысл этой причастности нашего разума бытию не смог. Декарт — в духе нездоровой католической схоластики — в итоге все свел к двум субстанциям, чисто логическим сущностям. Кант подошел очень близко к решению этой проблемы, но совершил несколько грубых ошибок уже в самом начале. Ну, а позднее — усилиями безумных «сумрачных немецких гениев» — «философия» европейских варваров и вовсе приобрела характер какого-то буйного помешательства и шарлатанства.

Но и греки, хотя они и были гораздо ближе и глубже к пониманию проблематики бытия, правильно сформулировать природу этого бытия и единства так и не смогли. У Платона и неоплатоников бытие и единство уже почти полностью отождествлены, но, как я постарался показать при изложении своей философии в предыдущих частях, платонизм в целом оказался ложным направлением развития философии, а потому философией очень вредной. И правильный путь развития философии наметил только Аристотель.

И главная проблема греков — отчасти в том числе и Аристотеля — состояла в том, что бытие и единство они понимали как сущность. Неоплатоники прямо говорили о Едином как об источнике бытия, и это Единое у них превратилось в какое-то самодовлеющее божество — вроде «божественного мира идей» Платона, только стоящее еще выше всяких идей и всяких других сущностей. А позднее они пристроили над этим Единым еще какое-то Супер-Единое, которое лишь одной своей стороной повернуто к нашему миру, а второй — уходит в какое-то небытие, которое, однако, и есть источник всякого бытия, изливающегося в наш мир из этого Единого.

Но все это глупости, конечно. Весь «фокус» состоит в том, что никакое единство нам никогда не дано. Бытие и единство — не есть данность, как некая вечная сущность, через причастность к которой и все прочее обретает свое единство и свое бытие. Единство — а вместе с ним и бытие — лишь заданы, а не даны. Бытие и единство — это то, к чему стремится все сущее, постоянно его обретая и снова тут же утрачивая, и именно так и только так и может существовать всякое бытие и единство. И никакого другого бытия и единства, — по крайней мере, в нашем мире, и, по крайней мере, для философии, — нет и быть не может.

Бытие есть призыв к бытию, зов к бытию, и наше существование и бытие есть лишь постоянный отзыв на этот призыв, и мы существуем и причастны к бытию ровно настолько, насколько мы внимательно прислушиваемся к этому зову, и насколько сильно мы готовы стремиться к этому бытию и единству. Бытие и единство существуют лишь как модальность долженствования — долженствования к бытию и к единству. И вся деятельность нашего «Я» — это не просто пребывание в бытии и единстве, это постоянный поиск и стремление к единству и бытию, которые обретаются каждое мгновение, которые тут же утрачиваются, и которые мы снова и снова обнаруживаем, находим и утверждаем. И утверждая это единство в каждом мгновении — единство нашего «Я» и нашего разума — мы тем самым каждое мгновение утверждаем свое бытие.                 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic