kirill_nav_1

Category:

Что есть материя и бытие единичных вещей? - 10

Итак, Единство! — говорю я. Единство! — вторит за мной целая толпа греческих мудрецов и философов. Кто-то из них гуляет по рынку Афин и достает прохожих, кто-то сидит задумчиво в кругу своих друзей и учеников, а кто-то сидит в бочке и, иногда оттуда вылезая, начинает демонстративно дрочить. Но все они думают о единстве как о бытии.

Кроме Аристотеля. Аристотель был не такой. И бытие он усматривал не в в каком-то мыслимом единстве, а в самих вещах. В единстве материи и формы. Единство для Аристотеля было не какой-то мыслимой сущностью, а единичной вещью, данной нам в нашем опыте, в мире чувственных материальных вещей. И этим, повторюсь, он радикальным образом отличался от всех прочих греческих философов.

Но проблема греков состояла, конечно, вовсе не в том, что они мыслили бытие как единство, а единство как бытие, а в том, что единство — как и бытие — они мыслили как сущность. У Пифагора единица (монада) была началом числа и началом бытия, а двоица — началом множества и материи. Так же думал и Платон. «Что единое есть сущность, а не что-то другое, что обозначается как единое, это Платон утверждал подобно пифагорейцам», — сообщает нам Аристотель о взглядах Платона в своей «Метафизике». Впрочем, в диалоге «Парменид» Платон показал, что если мы единому приписываем какой-то предикат (даже предикат бытия, существования), то это делает единое многим. И поэтому Платон позднее отделил единое от бытия, и поместил единое не в бытие, а в сверхбытие, о котором мы даже не можем помыслить. Ну, а потом появился Плотин, который превратил Единое в Бога, а потом, столкнувшись со схожими проблемами, что и Платон, неоплатоники надстроили над Единым еще одно супер-Единое, которое пребывает уже превыше всякого бытия, и лишь одной своей (низшей) стороной повернуто к Единому и бытию.

Платонизм и неоплатонизм, безусловно, сыграли огромную роль в развитии философии, а также в формировании христианского богословия, но, откровенно говоря, после того, как Отцы Церкви сформулировали христианское учение — в том числе догмат о Святой Троице — «на этом можно было бы и закончить». Для христианской теологии с ее трансцендентным Богом все эти представления платонизма были еще вполне уместны, но в качестве философии платонизм в дальнейшем сыграл огромную отрицательную роль, породив не только множество ересей, но и кучу очень мутных и дурных гностических учений с очень нездоровой «мистикой». Отрывая бытие вещей от самих вещей, всякий платонизм приводит только к жуткой мути в головах. Всегда. И то, что в России усилиями прохвоста Соловьева русская философия встала на путь платонизма, было заведомым приговором для всей русской философии. Но и сегодня еврейско-азербайджанский русофоб, печально известный Гусейнов из ВШЭ, морочит головы людям каким-то там «платонизмом». Да еще в московском кишлачно-местечковом исполнении. Для московских русофобов-педерастов из ВШЭ — вполне покатит, но зачем все это нужно стране, да еще за государственный счет — понять невозможно.    

Платонизм, как философия — штука вредная. И абсолютно тупиковая. Еще даже более вредная, чем католическая схоластика на основе учения Аристотеля. Из этой схоластики все же потом вышла наука, так как даже в исполнении католиков и в качестве теологии, учение Аристотеля оставалось предметным мышлением, требующим очень строгой логики и познания логических форм. А в платонизме этого не нужно. И там все в итоге упирается в дурную «мистику» или, в лучшем случае, в такой же дурной «символизм».   

Впрочем, речь не об этом. А о том, что понимать единое как сущность,  если речь не идет о трансцендентном Боге — конечно, столь же ошибочно, как понимать как сущность бытие. И Аристотель показал, что в применении к философии, этого делать нельзя. «Единое некоторым образом означает то же самое, что и сущее, это ясно из того, что оно сопутствует категориям в стольких же значениях, что и сущее, и не подчинено ни одной из них». И поэтому Аристотель — опять-таки вопреки всей традиции и духу греческой философии — утверждал, что ни единое, ни бытие не имеют самостоятельного существования помимо единичных вещей.  

И, очевидно, единое и бытие — это и есть в единичных вещах то, что отлично от материи, и что делает материю вещью. То есть это и есть форма. Почему Аристотель не сделал такого вывода — вполне понятно: формы для Аристотеля должны были еще существовать как-то отдельно от материи и вещей, чтобы мы их могли познавать. А если формы могут существовать отдельно от вещей, то в вещах форма лишь «соединяется» с материей. То есть здесь Аристотель, как мы уже отмечали, руководствовался скорее проблемами гносеологии, а не онтологии. И именно отсюда возникли все проблемы философии Аристотеля, над которыми потом так долго бились несчастные католики-схоласты.

Материя остается материей, пока она не приобрела единство — как организующий эту материю принцип. Отдельный кусок глины, конечно, также в некотором смысле является вещью, но только как кусок глины, который существует как нечто единое в пространстве и времени. Но если мы придаем этой материи какой-то дополнительный принцип единства — например, принцип организации этой глины в форму чаши, кусок глины уже превращается в вещь с другим принципом пространственной организации этой материи — в чашу. Но здесь нет никакого «соединения» формы с материей, и все дело только в том, что тот же кусок глины теперь организован иначе. 

И иллюзия, что форма существует или может существовать отдельно от материи, возникает только когда мы говорим о формах, которые придает материи человек при создании нужных ему вещей — как форма чаши существует в голове гончара отдельно от глины как его замысел. Но здесь важен не замысел, а как чаша возникает из глины, и в этом процессе изготовления чаши уже нет ничего, что бы было привнесено в глину извне — просто та же самая глина, как материя, меняет свою пространственную форму. Да, это происходит на гончарном круге под рукой гончара, то есть под внешним воздействием, но ведь и в природе любые вещи и любые формы материи также постоянно находятся под воздействием со стороны других вещей и природы в целом. И кусок глины под этим воздействием может принять любую форму. И нам нужно лишь понять, почему материя всегда организуется в какую-то форму, и почему некоторые из этих форм оказываются более устойчивыми, чем другие — например, почему материя организована в глину, или в мрамор, или в камень. 

Для греков — даже для Аристотеля — было почти невозможно представить, чтобы все это происходило из самой материи и из самой природы. И создавать в природе формы материи у греков могли только боги или аристотелевский ум-демиург. Однако у нас ничего больше нет — только материя и бытие, бытие как единство. Никаких форм, существующих отдельно от вещей — то есть отдельно от материи — у нас не существует. И только из этого мы и должны объяснить появление и существование любых форм материи и любых единичных вещей.    

   

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic