kirill_nav_1

Category:

Что есть материя и бытие единичных вещей? - 6

Но витализм был скорее научным (или псевдонаучным) учением, где «энтелехия» Аристотеля использовалась в применении к живой природе — к растениям, животным и человеку — как некая «внутренняя жизненная сила» или «душа». Что же касается философии, то понятие «энтелехия» позднее появилось у Лейбница. Лейбниц был очень высокого мнения об Аристотеле, и пытался совместить в своей философской системе взгляды Аристотеля с идеями философии Нового времени.

Учение Лейбница о монадах очень неясное и запутанное, и что такое «монады» у Лейбница — понять довольно сложно. Гораздо проще понять, что хотел сказать Лейбниц, когда он пытался выстроить свою философию на этом понятии (понятие «монады» использовали еще греки — пифагорейцы, Платон, Аристотель, неоплатоники, и чаще всего оно означало единичную сущность). И «монады» у Лейбница, насколько это можно понять — это единичные простые субстанции, что-то вроде атомов Демокрита, но какие-то очень особенные, которые имеют и вещественное воплощение, и интеллектуальное (в форме души и разума). Монады имеют самосознание, они способны к восприятию своей внутренней жизни и, кроме того, к стремлению. И поэтому простые монады Лейбниц также еще называл «энтелехиями», если же монады обладают еще и памятью — то это «души». Все монады различны, но между ними есть иерархия, в зависимости от «внутренних способностей» монад (например, ясности своего самосознания — некоторые монады, образующие неодушевленные вещи, у Лейбница «спят»). 

Но, в отличие от обычных атомов и любых единичных вещей, монады никак не воспринимают другие монады или что-то еще — они «без окон и дверей». Тем не менее, они всегда «синхронизированы» между собой изнутри самих себя — подобно тому, как часы показывают одинаковое время не по причине влияния друг на друга, а в силу внутреннего часового механизма. И управляет всеми монадами Бог — отсюда мысль Лейбница о «предустановленной гармонии».   

То есть в своих монадах Лейбниц, судя по всему, пытался совместить платоновские «идеи» с аристотелевскими «формами» и «энтелехией». И пытался объяснить возможность движения, восприятия и познания тем, что не только человек обладает разумом, а животные — душой, но и тем, что и вообще все вещи обладают чем-то подобным. То есть обладают тем, что я называю (правда, в очень условном сравнении с идеями Лейбница) субъектностью вещей, которая с появлением сознания у животных и человека превращается в субъективность. 

Однако Лейбниц не был Аристотелем и даже не был Платоном, и поэтому его философия представляет скорее только еще один казус «немецкого философствования» — заслуги Лейбница как математика несравненно более значимы, чем как философа. Философия Лейбница сколь оригинальна, столь и поразительна в своей фантастичности, и объяснить это можно только тем, что Лейбниц — в отличие от Аристотеля, которого он уважал настолько, что когда он нашел у Аристотеля ошибки в теории силлогизмов, то решил, что ошибся сам — был абсолютно чужд какого-либо исследовательского интереса к вещам, природе и эмпирическому опыту, и вся его философия есть скорее следствие чисто логических построений и умозаключений, перенесенных в метафизику (прежде всего, логического представления о субстанции). Тем не менее, философию Лейбница еще пытался «развивать» Вольф, еще один немец, и эта философская белиберда «монадологии» была в Германии до Канта ведущей «философской школой». 

Впрочем, по сравнению со всем тем безумием, который выдали «немецкие философы» и «немецкая философия» после Канта, монадология Лейбница уже могла показаться детскими шалостями и невинным бредом. И если у Лейбница все вещи — как монады — обладают сознанием как простые единичные субстанции, то у Фихте и Шеллинга человеческое сознание уже превращается в Абсолютное Я, «абсолютный дух», который из этого своего «Я» начинает творить и вещи и природу. Ну, а когда появился кретин Гегель, превративший этот Абсолютный Дух в дух объективный, который «творит мир» через высосанную Гегелем из своей головы «диалектику» понятий и категорий, то это уже стало настоящей катастрофой. Причем катастрофой не только для Гегеля или «немецкой философии», но и для всей западной философии и всей западной интеллектуальной культуры. И на фоне всего этого безумия и уже откровенного бреда и шарлатанства даже средневековые схоласты смотрелись великими мудрецами, а Аристотель — из философии которого вышла вся европейская философия — так и остался недостижимой глыбой и горной вершиной.  

Конечно, в гносеологическом субъекте Канта при желании можно было увидеть не просто познающее человеческое сознание (что сам Кант и имел в виду), но и некий Субъект, объективный «дух», некое «Я», которое уже не есть только сознание человека и «Я» этого сознания, а есть нечто большее, что только проявляет себя в каждом отдельном человеке как сознание и гносеологический субъект. Ведь в своих формах сознание у всех людей устроено одинаково — все люди мыслят понятиями, у них у всех мышление происходит по одним и тем же законам логики, и логика и математика поэтому имеют общую значимость для всех людей, так как все люди понимают ее одинаково. И формы чувственного восприятия (если не иметь в виду какие-то расстройства органов чувств и психики) у всех людей также одинаковые — мы все видим мир в трехмерном пространстве в одних и тех же цветах, все примерно одинаково хорошо (или одинаково плохо по сравнению с животными) слышим звуки, хотя здесь, конечно, уже могут быть индивидуальные особенности (например, есть люди, обладающие «музыкальным слухом», а есть люди, которым «медведь на ухо наступил»).

Но чтобы сделать из всего этого вывод, что гносеологический субъект Канта и сознание человека имеют какое-то объективное бытие, независимое от сознания отдельных людей — как «Абсолютное Я» — для этого нужно было быть немцем, с их богатыми традициями дурной германской «мистики» и прочего сумасшествия. Впрочем, все эти сумасшедшие немцы вполне следовали духу всей католико-протестантской интеллектуальной традиции, и то, что западная философия в Гегеле выродилась в какую-то абсолютно пустую и бессмысленную мега-схоластику — это было предопределено всей историей западной мысли, еще с Августина Блаженного. Европейские варвары так и остались варварами, и Аристотель в этом смысле, конечно, хотя и дал этим варварам очень многое (почти все), но дать им здоровые головы он никак не мог.             


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic